Сказка, рассказанная читателем

Это в переработанном и дополненном виде я выношу из комментов к одной из предыдущих дискуссий, потому что тема важная, а сформулировала я её там бегло и небрежно.

Я бы не рискнула назвать «Властелина колец» христианским произведением. Нет, я знаю, что автор был очень серьёзным католиком, что он сам неоднократно подчёркивал множество христианских мотивов в своей книге, что критики находили этих мотивов едва ли не больше, чем сам автор, — это мне всё известно. И тем не менее, я считаю, что «Властелин колец» — произведение не более христианское, чем, скажем, жизнеописание Эзопа.

Чтобы раскрыть эту мысль, следует подробней остановиться на главной идее христианства и уяснить, в чём состоит отличие христианства от дохристианских культов.

Основная мысль христианства, мысль, которой не находилось аналогов в прежние времена, сформулирована в виде пасхальной формулы: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ». Это, однако, не единственное свежее наблюдение. Второе, никак не менее важное (без него, собственно, и первое было бы ни к чему) заключается в евхаристической формуле, относящейся к поправшему смерть Христу: «Се, Агнец Божий, взявший на себя грехи мира». Наконец, третьим отличием стало обретение человечеством (ибо, с точки зрения адепта, такие вещи даются всему человечеству сразу) «Нового и вечного Завета».

Искупление всех грехов, победа над смертью и замена старого порядка новым — это то, чего дохристианский мир не знал. И в этом заключается своеобразие христианского вероучения.

Всё остальное, в принципе, было и раньше. Все так называемые общечеловеческие ценности и добродетели, начиная от толерантности и заканчивая запретом на преступления против собственности, вполне себе имели место в той или иной форме и даже безо всякого христианства раньше или позже пришли бы именно к той стадии развития, на которой находятся нынче (понятно, что материальные ценности были бы освоены раньше и проработаны глубже, а нематериальные — позже и хуже, ну так они и сейчас в той же пропорции развиты). За доказательствами далеко ходить не надо, а надо просто вспомнить, что в неблагодатной почве семена не всходят. Ну, а коль скоро взошли, значит, все предпосылки к принятию христианства вместе со всей его моралью у античного мира были в полном объёме, нравится это кому-то или нет.

Теперь поговорим о том, откуда взялись искупление грехов, спасение и завет.

Древние иудеи, как известно, немало претерпели от соседей по региону. В связи с этим в их культуре появился феномен машиаха, мессии — помазанника божьего (миропомазание указывало на царя, первосвященника или пророка). Ожидали его как освободителя от иностранной оккупации, которая, если мне память не изменяет, была практически перманентной. Он должен был низвергнуть чужеземное иго и провозгласить торжество иудейского царства по иудейскому закону на иудейской земле — всё очень конкретно, прагматично и приземлённо. К этому можно добавить только то, что «мессия», то есть «помазанник» по-гречески — «христос».

Чувствуете, куда я клоню, да? Да, христианство сделало гигантский шаг вперёд, придав конкретному, прагматичному, приземлённому феномену отвлечённый смысл (ибо что б там себе воинствующие атеисты ни думали, а в жизни человечества были периоды, когда христианство являло собой передовую идеологию). Согласно христианскому вероучению, Иисус Христос есть помазанник божий и спаситель человечества, но спаситель не в плотском смысле, а в духовном, посредством искупления грехов и обетования жизни вечной; и царство его — это царство метафизическое, а закон его — тот самый новый завет, который он принёс взамен ветхого.

Иначе говоря, искупление грехов, спасение и завет суть атрибуты мессии в христианском понимании этого слова. И для того, чтобы произведение оказалось христианским (именно христианским, а не общечеловеческим), в этом произведении обязательно должна раскрываться тема искупления, спасения и принятия нового завета — то есть тема мессии в том или ином виде. Во всяком другом случае оно, повторяю, будет не христианским, а в лучшем случае общечеловеческим. (Нет, можно, конечно, сказать: «Это произведение христианское, я так вижу», — но это будет личная точка зрения со всеми вытекающими следствиями.)

Переходим к Толкиену: ни искуплением, ни спасением в христианском понимании, ни тем более новым заветом во «Властелине колец» и не пахнет. В этой книге нет мессии.

Он и не нужен, ибо мир Средиземья, в отличие от нашего, нацелен на технологический, а не на философско-религиозный путь развития. Это мир, в котором есть целая тьма ноу-хау, но вопроса: есть ли бог и, если да, то кто он и один ли? — нет в помине. В этом мире по метафизической части всё известно досконально, все, кому надо, в курсе всего, и никаких духовных открытий нет и не предвидится. Максимум абстрагирования, которого достигают герои, покоится на пике самоотречения Арвен, да и та избирает смертную участь не ради идеи, а ради возможности остаться с возлюбленным. Жест, безусловно, похвальный во всех отношениях, но, извините за констатацию, не без корысти, во-первых, и придуманный задолго до Арвен, во-вторых (соответственно, Арвен ничего прогрессивного не приносит). Фродо на пути самопожертвования терпит жестокое поражение и обречён до самой смерти чувствовать себя ничтожеством (никуда он от этого не денется, несмотря на то, что сделал больше, чем все прочие, вместе взятые, — совесть не позволит).

Философско-религиозное развитие этого мира настолько отсутствует, что даже главная война ведётся вокруг артефакта, а не вокруг идеи. Можно, конечно, сказать, что это война добра со злом, но проблема в том, что о «злобной» идеологии Саурона мы ничего не знаем. Известно, что он хочет «поработить», «подчинить», «сковать», «лишить воли», — но это всё методы, и нам не объясняют, чего ради к ним прибегать, за исключением самоудовлетворения. Соответственно, мы вынуждены констатировать, что Саурон — это такой мегаманьяк из серии «Спасайся кто может!» Ровно так же нам ничего не известно об идеологии Светлых (а вот об их методах, напротив, известно очень хорошо, и на поверку они оказываются, пожалуй, даже пострашнее сауроновских: тот хоть морали не читает)…

В такой обстановке мессия избыточен и алогичен. Нужен более или менее надёжный исполнитель — именно им и становится Фродо.

Но как это ни парадоксально, тема мессии во «Властелине колец» отсутствует, а вот тема мессианства, то есть ожидания мессии — присутствует в полном блеске. Фокус в том, что эта тема не рождена изнутри повествования, а целиком и полностью привнесена «переводчиком» рукописи Бильбо (ибо, фактически, по отношению к созданному им миру Толкиен выступал как переводчик на английский язык, о чём, кстати, и сам говорил) и читателем: к ней апеллирует весь культурный багаж образованного человека новейшего времени, и то тут, то там мы волей-неволей проводим параллели не только с событиями Второй Мировой войны, но и с историей обретения Нового Завета — с предтечей, с крестным путём, с Тайной вечерей, с Голгофой — и в конце концов получаем повествование, написанное наполовину нами самими.

Вот это, я считаю, одна из самых замечательных творческих находок Толкиена, пусть даже неосознанных — действие, развивавшееся там, где христианства никогда не было и быть не могло, описывается символами христианской традиции. Постмодернизм в одном из самых интересных проявлений (кстати, для тех, кто интересовался отличиями постмодернизма Толкиена от постмодернизма Ролинг — не помню, что за дискуссия была, но, вроде бы, кто-то просил подробности. Ну, как бы вот они).

ЗЫ. Сам автор считал свою книгу христианской. Полагаю, он имел на эту личную точку зрения полное право. Читателю же не стоит забывать о том, что с той минуты, как книга появляется на прилавках магазинов, единовластным её судьёй становится он сам.

ЗЗЫ. Мой исходный комментарий, если кому надо.

Читать дальше...

Свернуть

Карадрасская история

Тут должно было быть рассуждение о природе Кольца и всех вообще инструментов, но пока что я вместо него оставляю себе об этом напоминание (очень много мыслей, я их думать не успеваю). Меня сейчас беспокоит вот какой вопрос.

Скажите, граждане, у вас нет ощущения, что Гэндальф изрядно потрудился, чтобы всеми правдами и неправдами затащить Хранителей в Морию, причём отнюдь не затем, чтоб укрыть их там от преследователей, а в сугубо личных целях? Нет, я помню, что мне Гэндальф не нравится, и делаю на это поправку. Но у меня всё равно получается, что он их туда затащил не по уму, а по прихоти. Мысль свою сейчас поясню.

Вот сцена перед восхождением на Карадрас:

Гэндальф повернулся лицом к ветру, потянул носом и сказал Арагорну:

— …Так какой же путь ты выбрал бы, Арагорн?

[…]

— …нам надо добраться до Андуина[, — отвечает Арагорн. —] На юге Мглистый перевалить невозможно, пока не выйдешь к Ристанийской равнине. Ты сам поведал о предательстве Сарумана. Так откуда нам знать, не пала ли Ристания? Нет, к ристанийцам идти нельзя, а потому придется штурмовать перевал.

— Ты забыл, — сказал Гэндальф, — что есть еще один путь, неизведанный и темный, но, по-моему, проходимый: тот путь, о котором мы уже говорили.

— И больше я о нем говорить не хочу, — отрезал Арагорн. Но, помолчав, добавил: — И не буду… пока окончательно не уверюсь, что другие пути совершенно непроходимы.

Что мы тут видим? Во-первых, предположение о том, что ристанийцы могли перейти под власть Саурона, выдвигает Арагорн, причём выдвигает первым, без предварительной подачи Гэндальфа (это важно), в противном случае тезис был бы сформулирован утвердительно. «Откуда нам знать, не пала ли Ристания?» — так можно сказать только в двух случаях: если предположение выдвигается впервые и если в споре отстаивается точка зрения. Гэндальф совершенно очевидно не настаивает на ристанийском варианте, поэтому тут, скорее всего, спора не было, а было именно первое упоминание варианта. Видимо, обсуждение вертелось вокруг Карадраса и Мории, и прочие маршруты пока не рассматривались.

Во-вторых, Гэндальф — и это следует даже не из контекста, а прямо из текста, что опять-таки не мелочь, — уже говорил Арагорну о пути в Морию, и Арагорн уже отказался. И у нас нет оснований думать, что в предыдущий раз он отказался менее категорично. Наоборот, судя по тому, что он именно отрезал, Гэндальф наверняка уже в курсе его мнения об этом переходе. То есть как бы не то что в курсе, а буквально всю плешь ему проел: Арагорн, судя по предыдущему повествованию, весьма сдержанный человек и почём зря не «режет».

В-третьих, обратите внимание на структуру ответа Арагорна: он сначала категорически отказывается, а потом смягчает условие. Такое бывает опять же в двух случаях: когда спор длится уже очень долго и один из спорщиков начинает сдавать позиции, а также когда человек привык принимать решения, повинуясь наитию, а не взвешенному расчёту. Так вот, Арагорн никогда не принимает решения, повинуясь наитию: он будет думать до посинения и, пока всё не просчитает, с места не сдвинется, хоть небо на него упади. Да, иной раз он считает со страшной скоростью. Но считает он всегда. Означает это, как вы понимаете, что в интересующем нас диалоге железно имеет место первый вариант: этот спор начался задолго до Карадраса.

Читаем дальше. Дальше, собственно, Хранители идут к перевалу, попадают в буран и едва не попадают под камнепад. Боромир предлагает вернуться и попутно начинает обсуждать с Арагорном и Гимли, что всё это неспроста и кто бы мог приложить руку к этому метеорологическому безобразию. А Гэндальф высказывается так:

— Не важно, кто нам препятствует… Важно, что препятствие сейчас неодолимо.

Мы же, ненавязчиво отметив слово «сейчас» (ибо нет ничего более постоянного, чем временное), перейдём к следующему эпизоду.

— Не разжечь ли костер? — спросил Боромир. — Похоже, мы уже поставлены перед выбором — погибнуть или отогреться у огня.

— Что ж, можно, — ответил Гэндальф. — Если здесь есть соглядатаи Саурона, они все равно уже нас заметили.

Я очень хорошо помню, как читала это диалог в юности первый раз. Ну, мы все обычно читаем блоками, а не по словам, верно? То есть каждое последующее слово или устойчивое словосочетание угадывается в контексте предыдущего ещё до прочтения глазами. Так вот, когда я дошла до выражения «всё равно», со мной случился разрыв шаблона.

Потому что фразу Гэндальфа я, опережая автора, прочла так: «Если здесь есть соглядатаи Саурона, они всё равно ничего не увидят».

А потому что там ветер «налился ураганной силой». При таком ветре даже безо всяких осадков тяжело наблюдать: глаза слёзы заливают, причём градом. А птиц, между прочим, сшибает наземь. Это Хранителям чуток пофартило: их карниз укрывал, — а соглядатаям, уж коль скоро они действительно при исполнении, не до жиру и под карнизами прятаться нельзя. Так что они либо лежат на этих самых карнизах мёртвенькие, что твой гроб, либо слепы на оба глаза.

И вот, в связи с этим я сижу и думаю: когда же, по мнению Гэндальфа, их могли заметить? Вышли они после ужина, то есть в полной темноте (зима, однако), двигались всё время в метель, не считая небольшой передышки…

Эпизод, однако, продолжается: в эльфийской зажигалке кончается бензин — и Гэндальф разжигает костёр мегаспичкой:

Он прикоснулся Жезлом к вязанке хвороста и скомандовал: «Наур ан адриат аммин!» Сноп зеленовато-голубого пламени ярко осветил метельную темень, хворост вспыхнул и быстро разгорелся. Теперь яростные порывы ветра только сильнее разжигали костер.

— Если перевал стерегут соглядатаи, то меня-то они наверняка засекли, — с мрачной гордостью заметил маг. — Я просигналил им ГЭНДАЛЬФ ЗДЕСЬ так понятно, что никто не ошибется.

Я уже говорила, что не верю Дамблдору Гэндальф мне не нравится? Так вот, в данном случае мне не нравится его мрачная гордость. Её как бы принято трактовать в смысле горделивого чёрного юмора для поддержания штанов. И я даже не против такой трактовки, но — без учёта всего предыдущего и последующего контекста. В контексте же эта мрачная гордость выглядит как самовнушение.

Но вот буран утих, и эльф смеётся: «Гэндальф расчистит невысокликам путь своим огненным Жезлом». А Гэндальф отвечает: «Или Леголас слетает на небо… и разгонит тучи, чтоб солнце растопило для Отряда снег. Мой Жезл — не печка… а снег, по несчастью, невозможно испепелить», — и вот это уже на грани лжи: не чем иным, как именем огня («наур») Гэндальф «сигналил» соглядатаям Саурона о своём присутствии на перевале; слово же это однокоренное с «анор» (солнце). Более того, встретившись с Барлогом, Гэндальф заявит: «я служитель вечного солнечного пламени… и повелитель светлого пламени Анора». Что конкретно он хотел сообщить этой тавтологией, понятно не вполне, но общий-то смысл в переводе не нуждается.

Как бы то ни было, а Хранители выходят на торную тропинку, и вот вечер, и они обсуждают дальнейший маршрут. Монолог, которым разражается Гэндальф, фееричен, и я приведу его с минимумом купюр:

— Ты знаешь другую дорогу через горы? [— это Фродо.]

— Знаю, мой друг, — ответил Гэндальф. — Но это довольно мрачная дорога. Арагорн даже слышать о ней не хотел, пока надеялся одолеть перевал. […] Дорога, про которую я говорю, проходит через пещеры Мории.

[…]

— …для чего нам спускаться в Морию? [— это Боромир. —] …Давайте выйдем к Мустангримской равнине: мустангримцы — давние союзники гондорцев, они помогут нам добраться до Андуина. А можно спуститься по реке Изен, чтобы выйти к Гондору с юга, через Приморье.

— Завеса Тьмы разрастается, — сказал Гэндальф, — и сейчас уже нельзя ручаться за ристанийцев. Ты ведь был у них довольно давно. А главное, на пути к Ристанийской равнине никак не минуешь владений Сарумана… Так что Ристания для нас закрыта.
Теперь о дальнем, обходном пути. Во-первых, он окажется чересчур долгим — мы затратим на него не меньше чем год. Во-вторых, за долинами западных рек наверняка следят Саруман и Саурон, а убежища на этих незаселенных равнинах нам не найти, ибо эльфов там нет. Пробираясь на север к Владыке Раздола, ты был для Врага лишь случайным путником, на которого он не обратил внимания. Но теперь ты воин Отряда Хранителей, и тебе угрожают такие же опасности, как и Главному Хранителю Кольца, Фродо. Гибельные опасности, ибо если нас обнаружат…
Впрочем, боюсь, что нас уже обнаружили, — неожиданно перебил сам себя Гэндальф, — обнаружили на подступах к Багровым Воротам. Нам необходимо скрыться от соглядатаев, чтобы Враг опять потерял нас из виду: не обходить горы, не штурмовать перевалы, а спрятаться под горами, в пещерах Мории, — вот что сейчас самое разумное. Этого Враг от нас не ожидает.

— Как знать, — возразил Гэндальфу Боромир. — Зато уж если он догадается, где мы, то нам не выбраться из этой ловушки. Говорят, Враг распоряжается в Мории, словно в своем собственном Черном Замке. Называют же Морию Черной Бездной!

— Не всякому слуху верь, — сказал Гэндальф. — В Мории хозяйничает вовсе не Враг. Правда, там могут встретиться орки, однако я думаю, что этого не случится — полчища орков истреблены и рассеяны в Битве Пяти Воинств у Одинокой. Горные Орлы недавно сообщили, что орки опять стекаются к Мглистому… но, надеюсь, в Морию они еще не проникли.
Зато, возможно, мы встретим здесь Балина с его небольшой, но отважной дружиной, и тогда нам нечего бояться орков. Как бы то ни было, путь через Морию — единственный, других путей у нас нет.

Ну, дальше известно: начался сыр-бор идти в Морию или не идти, Фродо отложил принятие решения на утро, и кто знает, может, Боромир и настоял бы на своём (настырный малый, не дурак и не тряпка), но тут подоспели волколаки и стало не до вариантов.

Однако сыр-бор с волколаками покамест впереди, а мы разбираем монолог Гэндальфа и обнаруживаем в нём целую толпу интересного.

Вот, например, мысль о невозможности ручательства за ристанийцев: для начала вспоминаем, кто её первый высказал. Правильно, не Гэндальф. Гэндальф только поддакнул Арагорну, причём поддакнул бездумно, не сказать бы тупо: если уж кто и был в этой Ристании «довольно давно», то именно Арагорн, а отнюдь не Боромир. Вспомните: Совет Элронда состоялся 25 октября, Хранители отправились в поход 25 декабря, а сейчас, у Карадраса, середина января, то есть шли они от Раздола чуть больше двух недель, причём группой и таясь. Боромир же ехал поспешно и в одиночку, то есть на тот же путь затратил примерно вдвое меньше времени. Воля ваша, а мне сдаётся, что он побывал в Ристании не позже начала-середины сентября. Дальше: в конце монолога Гэндальф упоминает Горных Орлов, которые доставляют сведения об орках. Спрашивается, что мешало озадачить орлов не орками, а ристанийцами — если не за пять-шесть дней до Карадраса, то хотя бы накануне выхода из Раздола? Ну, просто чтоб спокойно и без лишнего альпинизма разобраться с вариантами?

Была такая возможность? Я думаю, что была. И я не думаю, что Гэндальф тупой. Если он тупой, откуда у него магия?

Дальше вот этот кусок: «Пробираясь на север к Владыке Раздола, ты был для Врага лишь случайным путником, на которого он не обратил внимания. Но теперь ты воин Отряда Хранителей, и тебе угрожают такие же опасности, как и Главному Хранителю Кольца, Фродо. Гибельные опасности, ибо если нас обнаружат…» — тут я просто очень живо представляю себе офигевшую морду Боромира, который всю сознательную жизнь только тем и занимался, что подвергался гибельным опасностям, и — на минуточку — готовился наследовать главе государства. Вот, кстати, жалко, что Джексон этого не снял — была бы лучшая сцена в фильме, честное слово.

К счастью, Гэндальф вовремя очухивается и вспоминает, что перед ним не сельскохозяйственный хоббит, а в некотором роде военачальник, и меняет тему: дескать, в Мории надо укрыться от соглядатаев. На вполне резонное возражение Боромира о том, что, раз боишься плена, не грех бы и пострадать клаустрофобией, следует изумительно идиотическая отмашка в стиле «Я так вижу», а довершает пирдуха посул встретить Балина — и это после того, как ещё на Совете Глоин открытым текстом сообщил, что Балина уже без малого отпели!

Причём с этим Балином получилось едва ли не смешнее, чем с «гибельной опасностью». Балин то ли есть, то ли сгинул, причём скорее сгинул, и при этом Мория скорее всё же ловушка, чем укрытие, однако это не мешает Гэндальфу надеяться на помощь Балина. В то же время ристанийцы ещё четыре месяца назад были однозначно живы и свободны, а на открытой территории есть возможность если не спрятаться, то хотя бы разбежаться, но Гэндальф утверждает, что ждать от ристанийцев помощи глупо и опасно.

«Папа, что это было?»

Я знаете, что думаю? Я думаю, что Гэндальф изначально примкнул к отряду с прицелом на Барлога (ну, не были посланы из Раздола орлы к ристанийцам). И сцена на мосту, кстати, когда наш двужильный «служитель солнечного пламени» томно вздыхает: «…я… до смерти устал», — по-моему, только подтверждает это. Уделать без жезла (был разбит о Морийский мост) «Великое Лихо Дарина», от одной поступи которого даже орков в дрожь бросает, — это надо быть очень уставшим… особенно когда выход в нескольких десятках метров: лестница, коридор да зал в четыре окна.

Уж не знаю, зачем Гэндальфу понадобилась эта встреча, но, думаю, что с Барлогом у него были какие-то отношения прежде, и теперь, когда подвернулся случай, он решил их выяснить. Время–то уходит, кораблей в Серебристой Гавани остаётся всё меньше и меньше, и кто знает, выпадет ли ещё один шанс свести дебет с кредитом до того, как отправится за море последний корабль?

Читать дальше...

Свернуть

О недокументированных свойствах Кольца, или Почему инструмент был объявлен Злом

Итак, Фродо идёт в Мордор, а у нас, поскольку мы уже знаем, чем всё кончится, на повестке дня вопрос: «Что именно сделали “Могучие” на Совете и в чём заключается главная пакость их молчаливого решения, которое вынужден был поддержать Фродо?»

Казалось бы, ответ очевиден: сильные мира сего отправили на верную смерть простого человека, ни разу не сильного, и даже не солдата, а вообще мирного жителя, которого во всяком нормальном обществе положено защищать, — фактически, заставили его искупать их собственную немощь. Но мне кажется, что главное их преступление не в этом, а в том, что они обрекли Фродо на уродство — подставили его «под Кольцо».

В реакции на Кольцо заключается разница между слабыми и сильными. «Могучие», когда шарахаются от Кольца, страшатся отнюдь не того же, чего следует опасаться обывателю, рискующему превратиться в убожество. «Могучим» убожество не грозит, и ими движет иной страх — страх «проникнуться жаждой всевластья», то есть, фактически, страх оказаться в условиях безграничных возможностей (как это, кстати, потрясающе перекликается с недавними моими размышлениями о том, что личная свобода многим мешает! Кстати, не исключено, что «общий информационный контекст», из которого я вынула эту мысль, содержался как раз под обложкой «Властелина колец», которого я именно в тот день решила перечитать. Это, впрочем, лирика). Стать рабами Кольца не их риск: они сильны и умеют подчинять себе сильные артефакты. Элронд, конечно, говорит об опасности переродиться в Чёрного Властелина, но понимать эти слова буквально не стоит: у Чёрного Властелина, прежде всего, иная природа, и уже одно это делает слова Элронда сколь угодно многозначными. Кроме того, у нас есть слово Галадриэль, которое она скажет Фродо в минуту откровенности, подкрепив его к тому же собственной соответствующей трансформацией: «я не сделаюсь Черной Властительницей! Я буду грозной, как внезапная буря, устрашающей, как молния на ночных небесах, ослепительной и безжалостной, как солнце в засуху, любимой, почитаемой и опасной, как пламя, холодной, как зимняя звезда, – но не ЧЕРНОЙ!» «Могучие», таким образом, избавлены от буквального перерождения: всё, чем они могут стать, овладев Кольцом, заключено в них самих.

А вот слабых Кольцо просто уродует, причём не только в переносном, но и в самом что ни на есть прямом смысле: вспомним, чем стал Смеагорл и какого «сморщенного карлика» увидел Фродо, когда показал Кольцо Бильбо.

Можно возразить: мол, всё, чем стали хоббиты, тоже было заключено в них самих. Ну, да, в каждом из нас есть и бездны, и высоты. Но возникает вопрос: за что боролись Светлые, если даже в процессе этой борьбы они без колебаний подталкивали обывателя к самому дну, причём с полным осознанием последствий? Сомнений нет, это вопрос о пресловутой слезинке ребёнка, ценность каковой весьма сомнительна. Но я сейчас не столько о качестве морали, сколько о её свойствах, а свойствами морали Светлых явились стремление не запачкаться и исповедание двойного стандарта: одной рукой отрекаясь от методов Чёрного Властелина в пользу собственной безопасности, они охотно поддержали те же методы рукою другой в ущерб лично «маленькому человеку». Ибо что есть содействие моральному разложению обывателя, как не метод Тьмы?

Во имя чего, вообще, велась эта война?

Когда Фродо покидал свой дом, он был чист. Наверное, самый большой его грех так и оставался воровством грибов у Бирюка в далёком детстве. К концу книги мы увидим человека алчного, истеричного, мнительного, высокомерного, жестокого и слабовольного (с проблесками, но ведь именно такого) — полную противоположность «ослепительной» Нечёрной Властительницы Галадриэли. Пусть это всё канет в прошлое, как только Кольцо расплавится в горниле Ородруина, но хотелось бы мне знать, куда это прошлое денется? Можно вычеркнуть многое из будущего, подобно тому, как вычеркнула всё та же Галадриэль, — но как исправить то, что уже не вернёшь?

Не об этом ли, не о том ли, что прошлое не возвращается, знали «Могучие», поспешно отрекаясь от Кольца? Сохранить девственность, остаться невинными, уберечься от искушений… Зачем? Чтобы спасти мир от Чёрного Властелина? Вздор, как ясно следует из слов всё той же Галадриэли, лучший способ избавить мир от Чёрного Властелина — это завладеть его Кольцом: «я не сделаюсь Чёрной Властительницей!» Тогда зачем? Чтобы оставить волю обитателей Средиземья свободной? Но ведь волю других стремился подчинить себе именно Чёрный Властелин, а как повёл бы себя на его месте иной «Могучий» — это ещё вопрос. К примеру, что мешает, провозгласив себя Властелином Колец и «неминуемо воссев» на троне этого самого Властелина, самостоятельно выбросить пресловутое Кольцо в Ородруин (явив, кстати говоря, превосходный пример свободной воли: моё Кольцо, хочу — и выбрасываю. Опять же, время эльфов и Мудрых уходит — очень удобный довесок к мотивации)? Кроме того, есть и другие «Могучие», и в случае «неправильного» поведения Властелина война может быть возобновлена в любой момент — ровно так же, как она оказалась возобновлена с Сауроном. Неубедительно, одним словом. Но зачем же тогда?

А я думаю, затем, чтобы избежать мучительного стыда после неизбежного прозрения. Жить в условиях неограниченных возможностей может только очень честный человек, потому что, если закрывать глаза то на одно, то на другое, в конце концов разучишься видеть и сами возможности. Однако честность требует признать поведение «Могучих» на Совете недостойным; честность требует признать, что Светлые не чураются методов Тьмы; честность требует признать, что и поднятая Светлыми на щит свобода воли — пустой звук, потому что де-факто она существует только для бессовестных «Могучих»; честность, словом, требует увидеть в себе то, что по привычке приписывается исключительно Врагу, и с грустью констатировать, что «сила Ночи, сила Дня — одинакова фигня». Где-то в глубине души все Светлые прекрасно это знали: того и паслись, что из глубин знание вылезет наружу, заставив их совершенно по-человечески краснеть и прятать глаза при одном воспоминании о старике, который жаловался в пустоту на голод и плохое самочувствие. Сколько их было, таких стариков: в Первую эпоху, во Вторую, в Третью?..

…Фродо идёт в Мордор: через Раздол, через Лориэн — ценою собственного превращения в урода спасать «Могучих» от превращения в людей. Время эльфов и Мудрых воистину кончалось, и о том, что оно может кончиться в другом смысле, сами эльфы и Мудрые старались не думать.

Читать дальше...

Свернуть

О том, как Кольцо становится ни при чём

В который раз читаю финальную сцену Совета Элронда — и в который раз жуть берёт. Особенно когда уже знаешь, на что конкретно Гэндальф, Элронд и Арагорн обрекают Фродо, стараясь сохранить свои руки чистыми.

В лёгкой, едва ли не детской стилистике муравьёвского перевода эти отречения и это молчание «Могучих», эти рассуждения о миссии и роли личности в истории выглядят не просто страшными, а какими-то ирреально чудовищными.

Вот диалог:

— Светлые Силы… — возразил Элронд, — не могут использовать Кольцо Всевластья… Могучим оно особенно опасно… Мы знаем, что если кто-нибудь из Мудрых одолеет Саурона с помощью Кольца, то неминуемо воссядет на его трон и сам переродится в Черного Властелина. Это еще одна важная причина, почему Кольцо необходимо уничтожить, ибо, покуда оно существует, опасность проникнуться жаждой всевластья угрожает даже мудрейшим из Мудрых… Я страшусь взять Вражье Кольцо на хранение. И никогда не воспользуюсь им в борьбе.

— Я тоже, — твердо сказал Гэндальф.

Не беспомощность, но немощь в каждой фразе: «не могут», «оно опасно», «неминуемо… переродится», «опасность угрожает», «страшусь»… — и тут же твёрдость речи. Что это? Немощь становится предметом гордости?

Чуть ниже маг скажет: «…Признать неизбежность опасного пути, когда все другие дороги отрезаны, — это и есть истинная мудрость… пусть безрассудство послужит нам маскировкой… Врагу… наверняка не придет в голову, что можно пренебречь властью над миром, и наше решение уничтожить Кольцо — поход в Мордор — собьет его с толку». И Элронд подхватит: «…Дорога на Мордор очень опасна, но это единственный путь к победе». Какие гладкие, со всех сторон обтекаемые фразы! «Признать неизбежность», «безрассудство послужит нам», «пренебречь властью», «наше решение», «единственный путь к победе» — всё инфинитивно-обезличенно, неконкретно и очень… безопасно.

Арагорн вообще не произносит ни слова — от стыда? от неумения складно врать?

Но вот кульминация Совета — сцена настолько жестокая в своей честности, что ей почти не веришь. Бильбо, глядя, как «Могучие» один за другим умывают руки, говорит, что готов идти в Мордор: «Я начал эту злополучную историю, и мой долг призывает меня с ней покончить». Гэндальф отвечает: «Да, мой друг… если б ты начал эту историю, тебе пришлось бы ее закончить», — и разражается монологом о «вкладе в историю», о том, что Бильбо — хороший мальчик, а так же о «смельчаках», которые, может быть, «вернутся назад». «…скажи — кого ты назвал смельчаками?» — спрашивает Бильбо, поняв, судя по всему, только то, что его личная казнь отменяется. «Тех, кто отправится с Кольцом в Мордор», — отвечает Гэндальф, явно не собираясь взваливать на свои плечи ношу ответственного лица. И вот тогда старый Бильбо, который только что утёр сопли всему Совету оптом, рявкает на него:

— Не разговаривай со мной, будто я несмышленыш! Кого именно ты имел в виду? По-моему, это, и только это, нужно решить на сегодняшнем Совете. Я знаю — эльфов хлебом не корми, только дай им вволю поговорить, а гномы привыкли терпеть лишения и могут неделями обходиться без пищи, но я-то всего лишь пожилой хоббит, и у меня от голода уже кружится голова. Так давайте назовем имена смельчаков — или сделаем перерыв на обед!

Ничего смешного в этом рассуждении «прахавцы» нет, каким бы разряжающим обстановку оно ни казалось. Оно на самом деле жуткое — страшнее, чем весь этот Совет: Бильбо — очень старый хоббит, он только что приготовился идти умирать и только что — о, спасибо тебе, добренький Гэндальф, поставивший на молодое мясцо! — воскрес. В этой его фразе — вся низость Совета, председатели которого с самого начала отлично знали, кто пойдёт на верную гибель, а кто вовремя свернёт с рокового пути. Знали — и развесисто трепались «за мораль», позабыв о старике, приглашённом только для того, чтобы без посредников рассказать свою историю.

Великое — в малом. Хочешь оценить господина или начальника — посмотри, как он ведёт себя со слугами или с подчинёнными. И вот в это очень древнее наблюдение Бильбо, не стесняясь, тычет мордами и Элронда, и Гэндальфа… да и всех остальных заодно, включая Арагорна (вот уж кто мог бы позаботиться о хоббите частным порядком: ведь именно Арагорна Бильбо выделял среди прочих). Бильбо эту пощёчину может себе позволить с полным основанием: в отличие от «Могучих», поражённых перспективой совокупления с Кольцом, зато гораздых точить лясы, он готов назначить себя жертвой — и имеет право требовать к своему немолодому организму соответствующего отношения.

Так что он всё это выкладывает как на духу… и тут наступает тишина, в которой нам демонстрируется могучее, безо всяких кавычек, хамство: все замолкают и начинают смотреть в пол, «предаваясь собственным мрачным раздумьям». Никто не произносит ни слова, однако формально Совет продолжается: отмашки к обеду Элронд не даёт. Элронд думает — и все думают, и никто не решается поддержать Бильбо хотя бы из жалости или просто вступиться за него перед Элрондом, потому что все думают. Решается судьба мира — и старик с его вполне физической, реальной немощью списывается в утиль и становится никому не интересен.

Неудивительно, что сразу вслед за этим Фродо понял, кому именно отведена здесь роль главного «смельчака». Тут и дебил бы понял, а уж кем Фродо никогда не был, так это дебилом.

И тогда он вызывается идти в Мордор — решение, даже отдалённо не связанное с размышлениями о будущем Средиземья. Он пойдёт туда не затем, чтобы спасти мир от Врага, а затем, чтобы сию же минуту избавить старого Бильбо от физических страданий и от горькой обиды на сильных мира сего. А ещё затем, чтобы все эти мелкие «Могучие», которых он по великодушию своему любит и жалеет, прекратили вести себя — и в принципе и в особенности по отношению к Бильбо — как свора подонков. Пусть Элронд скажет что-нибудь напутственное и распорядиться, наконец, насчёт обеда, пусть Гэндальф растопырит свои перья во все стороны и начнёт всех снова воспитывать, пусть Арагорн опять забряцает своей железякой — любой ценой: только бы остановить их сейчас, не дать им упасть ещё ниже.

…Позже, уже в пути, Гэндальф начнёт поучать Фродо: жалких тварей, дескать, надо жалеть, жалость, она, мол, основа основ и вообще возвышает.

Читать эти рассуждения будет смешно и гадко.

Читать дальше...

Свернуть

Читая Толкиена — 2: «Если б я имел коня…»

«Он неутомим и быстр как ветер, ему уступают даже кони назгулов… — рассказывает Гэндальф о своём коне. — Легок его шаг и стремителен бег… когда Фродо добрался до Могильников, я уже пересек границу Хоббитании, а ведь мы отправились в путь одновременно — он из Норгорда, а я из Эдораса».

Известно, что из Норгорда Фродо вышел вечером 23 сентября, а в Пригорье прибыл вечером 29-го, следовательно, путь его к Могильникам, где он оказался накануне встречи с Арагорном, занял примерно 5 дней (чуть меньше, на самом деле, потому что в Могильники хоббиты попали до заката, но возьмём 5). Этого времени Гэндальфу хватило, чтобы доехать от Эдораса до границ Хоббитании.

Невероятной быстроты конь, не правда ли?

Однако внимание, вот Гэндальф доезжает до Норгорда и общается с отцом Сэма: «из его старческой болтовни я узнал, что Фродо уехал неделю назад». Мы же, в свою очередь, узнаём — уже из болтовни самого Гэндальфа, — что его конь преодолел расстояние от границ Хоббитании до Норгорда… ну, пусть за полтора дня, меньше никак, потому что «неделю назад» — это значит, что дело было уже 30 сентября, а границу Гэндальф пересёк до заката 28-го. Предполагать, что большую часть пути по Хоббитании Гэндальф передвигался медленнее, чем обычно, у нас нет оснований; следовательно, мы должны принять — исходя из времени, затраченного Гэндальфом на путь от Эдораса до Хоббитании (назовём этот путь Q и примем его за единицу), — что расстояние от границ Хоббитании до Норгорда равняется более чем трети Q. Какой, однако, хоббиты алчный народец: оттяпать себе такой кусок земли… Странно, что о них почти никто ничего не знает: государство-то у них, оказывается, немаленькое.

Но читаем дальше. Вот что рассказывает Гэндальф Совету Элронда, дополняя историю о своих злоключениях: «Подъехав к дому в Кроличьей Балке, я увидел, что он разгромлен и пуст, а на веранде валяется плащ Фродо». Дом в Кроличьей Балке — это дом, который купил Фродо для прикрытия своего отъезда из Норгорда. Этот дом разорили назгулы в ту ночь, когда хоббиты мирно спали в гостиной пригорянского трактира, оставив спальню, по совету Арагорна, на растерзание всё тем же назгулам. Это было с 29 на 30 сентября, то есть через шесть дней после начала пути.

30 сентября, как мы помним, Гэндальф был в Норгорде и при этом «долго расспрашивал садовника» Скромби. Не забудем, однако, что хоббиты — народ хозяйственный и аккуратный и бардак почём зря разводить не будут. Понятно, что вначале они наведут порядок в собственных домах, но, будьте покойны, в доме Фродо разруха тоже долго не продлится. Следовательно, в Кроличьей Балке Гэндальф никак не мог оказаться позже 1 октября. То есть, скорее всего, он оказался там даже раньше — ближе к вечеру 30-го. Поскольку он не терял времени на расспросы местных жителей, то у нас нет оснований задерживать его в Кроличьей Балке. Значит, предположим, что рано утром 1 октября он был уже в Пригорье. Выходит, что по Хоббитании он отмахал: 1/3 Q от границ до Норгорда и ещё примерно 1/5 Q от Норгорда до Пригорья. Приводим к общему знаменателю, суммируем, получаем 8/15 — больше половины Q. Возьмём, однако, для простоты расчётов половину (кстати, Гэндальфу эта фора, как мы увидим ниже, отнюдь не помешает) и условимся, что от границ до Норгорда у нас 2/6 Q, а от Норгорда до Пригорья — 1/6.

Оставим на время Гэндальфа, пусть его вихрем несёт легендарный роханский конь, а мы не торопясь отправимся за хоббитами.

Ровно двое суток заняла у хоббитов дорога от Норгорда до Кроличьей балки: они вышли вечером 23 сентября, вечером же 24-го встретили эльфов, а уже 25-го ужинали у Бирюка, который помог им добраться до переправы, где их и встретил Мерри. 26-го рано утром они отправились в Вековечный Лес и в разгар дня дошли до Старого Вяза, от которого опять-таки вечером их спас Бомбадил. 27 сентября они провели у Тома, однако и 28-го далеко не ушли: проснулись не слишком рано, собирались-прощались неспешно, а потом топали, считай, только до полудня. Думаю, что не будет большого вранья, если мы положим, что с 26 по 28 сентября включительно они шли один день. На рассвете 29 сентября Том Бомбадил вызволил хоббитов из склепа, после чего они провели в пути от полудня до Пригорья. Всего же чистого времени на проход по Хоббитании у них ушло 4 дня: 24, 25, 26-28 и 29 сентября (ещё немного они прошли вечером 23, но так как 25 заспались, а потом заплутали да и 29 поздно вышли, этим можно пренебречь).

Итак, 4 дня хоббиты топали от Норгорда до Пригорья, проходя каждый день примерно одинаковое расстояние, то есть 1/6 Q : 4.

Сведём концы. Гэндальф проходит 6/6 за 5 дней, а хоббиты — 1/6 за 4 дня. Вопрос: во сколько раз скорость хоббитов ниже скорости Гэндальфа? Для приличия положим, что и тот, и другие ехали по 10 часов в сутки. Тогда получается, что Гэндальф проходит 6/6 за 50 часов, а хоббиты — 1/6 за 40. Имеем: 1/6 пути Гэндальф проходит за 8,3 часа. Таким образом, пешеходная скорость хоббитов в группе у нас оказывается меньше скорости коня, соперничающего с ветром… всего-то в 4,8 раза.

Для сравнения: скаковая лошадь развивает на короткой дистанции скорость, превышающую 60 км/ч; средняя скорость передвижения обычной, ни в каком колене не роханской лошади галопом — 22 км/ч; средняя скорость пешехода-человека — 5 км/ч. При этом мы знаем, что хоббиты чертовски проворны, когда надо спрятаться, но ни о каких их особенных талантах по части скорости передвижения нам не известно. Таким образом, непонятно, то ли хоббиты ходят втрое быстрее людей, то ли стремительный конь Гэндальфа хорош только первые полтора километра, то ли в Средиземье ветра нестандартные. В любом случае математика — страшная сила.

Единственный же вариант, который может отринуть все эти предположения, апеллирует к недобросовестности самого Гэндальфа. Так, например, выехав из Эдораса 23 сентября, он мог свернуть в какую-нибудь очередную библиотеку или затусовать в компании каких-нибудь очень важных для дела ребят, вроде папаши Скромби. Я лично к этому не вижу никаких препятствий, поскольку, на мой взгляд, всё поведение Гэндальфа к тому и сводится, чтоб потерять как можно больше времени и шансов в самых неподходящих для этого местах. Но никаких прямых доказательств у меня в данном случае нет, и поэтому тут каждый может руководствоваться собственными предпочтениями и делать выбор по вкусу.

Что касается меня, то мне нравятся роханские лошади и не нравится Гэндальф Серый.

Кстати… расстояние от границы Хоббитании до Норгорда определено на основании слов Гэндальфа. На карте Средиземья местность выглядит вот так (кликабельно):

Изображение, конечно, не ахти, но различить надписи «Rohan» и «The Shir» труда не составит: первая чуть ниже центра карты, вторая — в северо-западном секторе, под надписью «Eriador». Для тех, кто незнаком со средиземской географией, поясняю: Эдорас, откуда держал путь Гэндальф, расположен в Рохане, а Шир — это Хоббитания и есть. Насколько расстояния, косвенно указанные Гэндальфом, соответствуют действительности, каждый может рассудить самостоятельно. Если кого-то не удовлетворит качество карты, то вот тут можно рассмотреть более удачный (хотя и значительно более тяжёлый) вариант. На нём пусть и неотчётливо, но видны как собственно Edoras, так и главные пункты передвижения хоббитов в первую неделю пути: Hobbitton, Brandywine bridge, Bree.

ЗЫ. Да, кстати… прошу прощения, если оскорбляю чьё-то эстетическое чувство, но перевод Муравьёва и Кистяковского я считаю самым приличным и поэтому читаю его. Цитаты, соответственно, берутся оттуда, и все имена собственные — ай, мамочки! — тоже. Заранее признаю себя неотёсанной деревенщиной и на этом вопрос о предпочтении переводов считаю закрытым раз навсегда.

Читать дальше...

Свернуть