Изба-читальня

Внезапно Тор

2011-04-04T06:33:00.000+03:00

Я нашла удивительно простой и изящный ответ на один из вопросов по теме Тора. Вопросов, как мне помнится, было два: 1) куда и зачем топал Тор целых девять шагов? 2) а был ли это именно тот, кто известен нам как Тор?

Так вот, я нашла ответ на первый вопрос.

Тор сделал магический круг из девяти шагов для воскрешения Солнца, уничтоженного Мировым Змеем.

Прямых доказательств у меня нет, но я могу объяснить, откуда взялась эта идея, на первый взгляд достаточно безумная. Объясняю.

1. Вёльва настаивает на уникальных потенциях Тора (рефреном звучащее по отношению лишь к одному Тору «gengr» и перекликающееся с ним «þá gengu», употребляемое уже в отношении всей божественной элиты). Причём настаивает она на этих самых уникальных потенциях именно в тот момент, когда Тор убивает Змея и делает девять шагов, — таким образом, смысл её слов сводится к тому, что в Торе заключена некая сила, которой не обладает больше никто и которая при этом существенно важна для совершения некоего действия (см. начальный постинг цикла и о социальном статусе Тора);

2. Что это за действие, прямо не сообщается. Почему не сообщается? Предположение первое: в связи с его сугубой сакральностью (о нём не должны знать профаны). Предположение второе: в связи с его сугубой банальностью (о нём знают даже идиоты).

Почему в подобных случаях исследователи охотней склоняются к первому предположению? И почему я должна брать с них пример? Почему бы не предположить, что вёльва умалчивает о смысле действий Тора в связи с избыточностью объяснений, а не в связи с их табуированностью?

3. Что может знать о мире даже идиот, если не то, что существуют ночь и день?

4. Зооморфная свастика явно связывает Змея с Солнцем, и я уже описывала, какой именно может оказаться эта связь (см. третий постинг о Торе и солярных символах);

5. Интуиция исследователей тянется в направлении отождествления свастики с молотом Тора (см. первый постинг о Торе и солярных символах), хотя никаких формальных оснований к этому нет. Нет даже намёка на то, что эти два символа тождественны хотя бы в малой степени (см. второй постинг о Торе и солярных символах). Но интуиция исследователей стремится соединить их и противится их разотождествлению. И всё, что исследователей останавливает, — это их собственная порядочность, не дающая права подгонять факты под гипотезу. То есть тут налицо какая-то явно реальная структура, заложенная непосредственно в подкорку, но благополучно забытая в веках и потому на данный момент недоказуемая;

6. Месяц, названный в честь Тора, был у древних первым месяцем после зимнего солнцеворота (см. опять-таки о социальном статусе Тора);

7. Прослеживается более или менее внятная связь Тора с ванами — богами плодородия (см. лирическое отступление о скандинавской бижутерии);

8. Священные кольца, на которых давали клятвы, ассоциируются с Тором (см. там же); кольца же как таковые, — с круговоротом в самом широком смысле;

9. Наконец, число девять является верификатором истинности мифологической реальности, а также имеет прямое отношение к инициации и, как следствие, к смерти и ко времени в целом (см. ещё раз начальный постинг).

Таким образом, Тор, обладающий способностями великого зачинателя, после битвы с Мировым Змеем совершил ритуальный круг из девяти шагов. Важно то, что у него хватило сил сделать эти девять шагов, то есть истинно замкнуть кольцо времён и, таким образом, воскресить поглощённое Змеем солнце.

Я здесь особо подчеркну, что это всё не доказательства (прямых доказательств у меня нет, повторяю), а только объяснение моей догадки. Догадка может оказаться неверна как в целом, так и в частностях, и я этого совершенно не исключаю. Однако же вполне гордо должна заметить, что на сегодняшний день я единственный человек, который вообще сделал хоть сколько-нибудь вразумительный комментарий к 56 стиху «Прорицания вёльвы» и нашёл логически обоснованный ответ на вопрос, которым до этих пор никто даже не задавался.

Могу теперь с полным правом сказать: наворотила что могла, и пусть другой сварганит лучше.

Что же касается вопроса о том, тот ли убил Змея, кого мы называем Тором, или не тот, то мне он на сегодняшний день совершенно неинтересен. Он возник просто по ходу поисков ответа на главную загадку и благодаря ему я начала исследовать личность Тора. Очень правильно начала, как выяснилось (потому что к разгадке меня привела именно эта ветка рассуждений), но сам вопрос по ходу пьесы потерялся безвозвратно. Боюсь, что искать на него ответ специально я уже не буду.

А вот завершён ли сам скандинавский цикл — это мы ещё поглядим. Вполне возможно, что, перечитывая в очередной раз очередной миф, я наткнусь на что-нибудь не менее интересное.

«И пою я не без слёз»

2011-02-02T19:58:00.000+02:00

Ну, что, граждане графоманы, дождались? Следующие 45 тыщзнаков — ваш приз за долгое терпение, не иначе.

Речь у нас на сей раз пойдёт о банальностях преимущественно. О многом и о некотором другом тоже пойдёт речь, но в основном всё-таки о банальностях.

Банальность нередко путают с обыденностью и штампом, однако это всё надо различать. Различать мы будем так.

Штамп — это некогда, быть может, и свежее, а быть может, и нет, но в любом случае на сегодняшний день навязшее в зубах, приевшееся, затёртое. Ключевое «на сегодняшний день».

Обыденность — это в общем смысле повседневное, привычное, будничное, в чём-то даже рефлекторное. Вот, например, бытовые и производственные моменты, — это частные случаи обыденности. Обыденность может быть как привычной нам, так и непривычной, как современной, так и отстоящей от нас по времени.

Банальность — это из области вероятности. Это то, что более всего ожидаемо в данном контексте.

Пример штампов:

«В её бездонных глазах плескался ужас».

(Тут я, признаться, даже не могу указать точное количество штампов. Пока насчитываю четыре: «бездонные глаза»; эмоция, наделённая свойствами материального объекта или вещества («плескался ужас»); глаза как зеркало динамики («плескался в глазах»); глаза как зеркало эмоции или состояния («ужас в глазах»). Всё перечисленное — штампы, да.)

Пример обыденности в бытовой разновидности:

«Метнулась к телефону — разбила кружку. Жизнь — говно».

Пример обыденности в производственной разновидности:

«Тьфу-тьфу-тьфу, но, вроде бы, сегодня уже заканчиваем. Да. Да. Нет, они у Александрова. Хорошо, только давайте сразу. А то Илья сейчас уйдёт, а ему ещё сегодня лист верстать».

Пример банальности:

«— Дай мне ключ семь на восемь, — попросил Вова.
Я дал Вове ключ семь на восемь».

К последнему этюду так и хочется добавить сакраментальную строку из школьного букваря:

«— Вот, возьми ключ семь на восемь, — сказал я Вове».

Что я хочу сказать? Я хочу сказать, что в литературе допустима только обыденность. Допустима она, правда, с большими натяжками, поскольку век литературы уже слишком долог, чтобы можно было принимать обыденное в ней безоговорочно. Но принципиально обыденность — допустима, а где-то даже и необходима.

Не то штампы с банальностями. Штампы и банальности — это, собственно, и есть то, что делает произведение неинтересным. Можно простить автору корявый язык, если он описывает им, к примеру, массу неожиданных, нестандартных вещей. Можно простить ему необоснованные длинноты и даже морализаторство. И даже отсутствие обоснуя, этой священной коровы молодых талантливых и тех, в кого они выродились, тоже можно простить, и даже с лёгкостью.

Но ни штампам, ни банальностям прощения нет и не будет, потому что читать то, что заведомо предсказуемо, и то, что разносится по всем углам, — неинтересно.

Лирическое отступление: вот здесь, кстати, ответ на вопрос о том, почему плохи рекурсивные штампы (это когда автор, высмеивая штампы, пользуется штампами же). Да неинтересно потому что. Потому что предсказуемо. И совершенно не важно, иронизирует автор или пишет всерьёз. Он просто предсказуем — и этого достаточно. Конец лирического отступления.

Так вот, сегодня речь у нас пойдёт, как я уже сказала, о банальностях преимущественно. Тему штампов и обыденного мы тоже затронем, но лишь постольку, поскольку это смежные с банальностью темы. В основном, повторяю, говорить мы будем о банальном.

Понятно, что писать совершенно без банальностей — это даже физически очень сложная задача, не говоря уже о том, чтоб формулировать её как задачу творческую. Даже без штампов писать в наше время почти невозможно, а уж без банальностей и подавно. Поэтому банальности в любом тексте так или иначе обнаружатся обязательно. Таким образом, вопрос ставится только о соотношении банального и небанального. Чем больше это соотношение склоняется в сторону банального, тем менее интересным получается повествование и тем вернее читатель отказывается от такого произведения.

Теперь открываем рассказ «Лекарь» Натальи Шнейдер и переходим к разбору конкретных полётов.

От слов «Поговорить надо» и до слов «устало сказала я. И расплакалась» мы наблюдаем одну здоровенную грандиозную банальность. Заключается эта банальность в том, что командир отдаёт приказ, а подчинённый не хочет этот приказ выполнять, потому что у него имеются причины интимного свойства. Вот сама эта коллизия — банальна до жути. Банально то, что причина убийственно важна для подчинённого, банально то, что подчинённый без содрогания и слёз вспоминать об этой причине не может, банально и то, что он всё равно выполнит приказ. Таких банальностей по всем в/ч, ротам и взводам наберётся приблизительно сто пятьдесят процентов в отношении к количеству военнослужащих. Очень у всех потому что много причин не выполнять приказы командиров, и все эти причины, как одна, — безразмерной ширины. Более того, если взять две причины, одной из которых будет нежелание трепетной девы лишний раз травмировать свою тонкую натуру воспоминаниями о трагическом прошлом, а другой — реальным, предположим, отсутствием у солдата тёплой обуви с одновременной перспективой идти по сорокаградусному морозу в наряд, догадайтесь с трёх раз, какая из этих причин покажется нормальному командиру более серьёзной, убедительной и существенной? Вот, я тоже думаю, что та, которая праобувь. А та, которая прадушу, она ни серьёзной, ни убедительной, ни существенной, ни вообще причиной не покажется. И трепетная дева поэтому без вариантов отправится со своим страданьем нахуй, ну, то есть в госпиталь.

Таким образом, вся эта чёртова уйма букв о том, что на сто процентов заранее предсказуемо, может быть сведена к единственной фразе: «Я уезжала в госпиталь. Не по доброй воле, но приказ есть приказ» — всё. В том же виде, в каком это написано, мы наблюдаем весьма масштабную (особенно в рамках рассказа масштабную) банальность, изрядно приправленную к тому же соплями.

Сопли делают банальность благоглупостью, и на соплях поэтому надо остановиться отдельно.

-Перестань! - рявкнул Алексей. - Как командир, я обязан проявлять заботу. В том числе о благе подчиненных. И о благе государства, как это ни глупо звучит. Особенно о благе государства. Потому что солдат - море. И таких как я - двенадцать на дюжину. А таких как ты - единицы. Тех, кто может покойника вытащить с того света.

Очень болит мозг читать всю эту ахинею. И следующую, где тырщ командир стукает прямо ажно кулаком по столу, — тоже мозг болит.

Автор, скажи честно, сколько у твоего командира было времени на сон? Вот просто прикинь по распорядку — чисто для себя. А то по разговору с трепетной девой создаётся впечатление, что он сидит в глубоком тылу и все его содержательные занятия состоят сугубо в онанизме. Проблема в том, что у этого командира, если он и правда воюет, действительно море солдат, а у этих солдат, в свою очередь, море проблем, и все эти моря дохуя как значимы, важны, а главное, интимны… не говоря уже об их исключительной государственной важности, причём в прямом смысле. Потому что если натёрший интимное место, то есть ступню, солдат пойдёт завтра стрелять вражин как есть, у него послезавтра на этом месте будет гнойник — и он вообще ходить не сможет. А если солдат, побывавший у блядей, не вылечит вовремя триппер и не укажет на ту блядь, с которой спал, то через неделю этот триппер охуячит всё подразделение. И когда таких проблем наберётся хотя бы на треть личного состава мобилизованного населения, государству настанет пиздец в прямом смысле. Так что устраивать истерики по поводу каждой личной трагедии командир даже взвода заебётся чуть раньше, чем к концу первой недели своей службы. Он этипраблемы решает на ходу и на автомате. Тем не менее, у тебя, автор, едва ли не каждая его реплика — высокопарный штамп, и если открыть второсортные книжки правайну, там таких штампов обнаружатся залежи. Вот я и спрашиваю: сколько часов в сутки он у тебя спит, коль скоро у него остаётся время читать графомань и даже цитировать её целыми абзацами?

Но это, собственно, не главное. Главное, что и дева эта с безумным прошлым и не менее безумным настоящим, она тоже заебётся вздрагивать и плакать каждый раз при воспоминании о своей личной трагедии, даже если изначально была чудовищно трепетна (а я, признаться, плохо представляю себе врача, трепетного хотя бы в малой степени). Я тебе, автор, как краевед скажу: при воспоминании о личной трагедии вздрагивать человек перестаёт очень быстро даже в мирное время… если, конечно, ему не всё равно, задавит его автобус или не задавит. А Анечку, судя по всему, очень даже волновало, задавят её или нет, в противном случае на войне она бы и не выжила. Так что первые дни она, вполне возможно, мотивировалась одной лишь местью. Однако дальше она стала просто жить, ибо зацикленность на мести означает уже психическое заболевание, а в образе Ани мы не находим ничего, что указывало бы на манию преследования. Ей, конечно, было чуть тяжелее, чем людям, не понёсшим подобной утраты, но она, тем не менее, жила. И, как всякий нормальный человек, она наверняка задавалась вопросом, а что будет дальше.

Так вот. Сначала она при мысли о «дальше» просто плакала: мужчины, с которым она связывала свою дальнейшую жизнь, не стало, а мысль о другом мужчине ей на первом этапе наверняка казалась кощунственной. Поэтому она просто плакала — от одиночества и жалости к себе. Потом она поняла (через «не хочу», потому что понимать подобные вещи всегда очень неприятно), что, фактически, жалеет не покойника, а саму себя. Покойника чего жалеть? Жалей, не жалей — что пеньком об сову, что совой об пенёк. «Изя всё». И вот где-то через пару-тройку месяцев после гибели мужа (скорее всего, вместе со сменой очередного времени года) до неё это должно было неизбежно дойти, даже если бы она была полным тормозом и в остальном жила припеваючи. Но она была не тормоз, не обольщайся, снайперам тормозить нельзя. Плюс к тому, нельзя тормозить на войне вообще. Вдобавок приплюсуй обыденность (см. начало постинга) утраты: в непосредственной близости от героини рассказа таких же, как она, вдов и вдовцов бегает табун. Наверняка не меньший табун бегал, пока она служила с мужем в госпитале, поэтому так или иначе (она же не идиотка у тебя, правильно?) она и прежде осмысливала перспективу потерять Андрея — ещё в то время, пока он был жив. Так что до Ани твоей всё допёрло гораздо раньше. Закладывай две недели как максимум, плюсуй остаток от традиционных для христианства сорока дней помина на осмысление всего остального — и получишь приблизительно то, что и должно было быть. В течение этого времени героиня — хотела она того или не хотела — обязательно дошла до мысли, что мёртвый человек для живого — фантом, даже если между ними когда-то была любовь.

Вдобавок к этому она прекрасно понимала, пусть даже бессознательно, что никакой другой специальности у неё с имеющейся судьбой не будет. Её с девяти лет воспитывали как лекаря — всё, на ней уже можно ставить крест по всем другим направлениям. У неё даже фантазия вся целиком ориентирована на профессию — и ты, автор, это, кстати, вполне себе даёшь понять. Фактически, заставить переквалифицироваться лекаря в том виде, в каком он у тебя описан, — это всё равно, что заставить переквалифицироваться балетного актёра или профессионального музыканта. Потолок его возможностей — это педагогика по специальности, больше вариантов нет. Не было у неё другого будущего, кроме как в качестве лекаря. И она это тоже прекрасно понимала. И она должна была смириться с мыслью о том, что всю оставшуюся жизнь ей предстоит только лечить, даже раньше, чем эта мысль оказалась ею осознана. Я вообще предполагаю, что таковое смирение пришло к ней… не-не, не после смерти мужа. В далёком детстве, автор.

Так вот. Какого чёрта Аня дёргает за нервы своего командира и обвиняет его непонятно в чём? Чтоб сказать: «Посмотрите, как я картинно страдаю»? Из контекста следует, что трагедия произошла довольно давно (винтовка третьей рукой, фактически, стала), раны уже далеко не свежи и всё переварено и передумано десять тысяч раз. Вдовцы с сиротами опять же табунами. И нет у Ани никаких других причин вставать в позу, кроме как ради спекуляции своим несчастным случаем. Тем не менее, она встаёт в позу — и мы наблюдаем классическую разновидность авторских соплей на ровном месте.

Так что же там у Ани с командиром было на самом деле? На самом деле там командир просто сообщил снайперу о переводе его, снайпера, в клинику, а снайпер, у которого сразу появилась масса неприятных мыслей, спокойно, хоть и с досадой, принял эту новость — она была предсказуема давным-давно; там было очень много неловкого молчания в диалоге, очень много общего неуюта и общей скованности. Он всё хотел спросить, оклемалась ли она хоть немного, пока бегала с винтовкой (подруга детства всё-таки). Ещё хотел сказать, что любит её. Она всё хотела сказать ему спасибо за то, что дождался тогда. Не должен был, но дождался, прикрыл. А она тогда и сама не знала ещё, хочет выжить или нет. Ну, вот узнала, надо бы спасибо сказать. И вот это всё они хотели друг другу сказать, но что-то как-то всё мешало им обоим: то слова какие-то не те в голову лезли, то потом те прилезли — но как их сказать? Надо ведь чтоб не ранить человека и чтоб не сопливо. А чтоб не ранить и не сопливо, надо, наверное, как-нибудь так небрежно, между делом. А небрежно — вдруг ранишь? Хуёво получится. А не небрежно — вдруг сопливо выйдет? Вообще пиздец позорище. А не сказать — вдруг уже и не доведётся? Вот, блядь, ангидрид твою, падла, перекись…

И никаких истерик там не было даже отдалённо. Они мялись, жались и думали о том, как же им вот так сказать всё, что надо, но чтоб не ранить и не сопливо. Потом Аня сказала: «Ладно, Лёх, мне собираться надо». Или он сказал: «Ладно, Анька, мне ещё рапорт писать надо». Вот и поговорили.

А что касается всего остального, то незачем Ане искрить и тем более рыдать на публику. Да, и несподручно: солдат она всё-таки, а таких тут море, и у каждого своя трагедия, и ничем она в этом смысле от других не отличается, чай, не царица полей. Алексею же, в свою очередь, незачем пыжиться и нести штампованную ахинею про заботу, тем более о государстве. Тоже мне, премьер-министр.

Если же нет, тогда мы вынуждены признать, что Аня — спекулянт, причём весьма грязный, а её командир — профнепригодный истерик. Как-то так.

Но это было о соплях.

Вернёмся к банальностям (кстати, сопли — это очень банальная вещь). Сейчас я приведу пример банальности, которая, помимо того, что плоха сам по себе, становится причиной курьёза.

В следующей части рассказа нам повествуют о собственно трагедии, приключившейся с Аней. Начало трагедии связано с началом войны, и вот как начало войны выглядит в описании автора:

Внезапный шум прервал его мысли. Стуча каблуками, в зал ворвалась секретарь ректора. Встрепанная, бледная, с невменяемым лицом.
-Включите радио! - голос сорвался на крик.
-Что случилось?
-Война!
Кто-то уже включил приемник. Андрей похолодел - это не было дурацкой шуткой, как бы ни хотелось думать именно так. Мерные, чеканные фразы диктора падали, почти не достигая сознания. Только где-то внутри сворачивался ледяной ком. Война!
Тонкие пальцы сильно, до синяков, вцепились в запястье юноши. На побелевшем Анином личике глаза казались огромными. Он прижал девушку к себе - ее колотила крупная дрожь. Вокруг творилось что-то невообразимое. Плакали женщины, суетились мужчины. Андрей молча гладил шелковистые волосы. Что тут скажешь?
-Что теперь будет? - спросила она отстранившись.
-Пошли. - Молодой человек принял решение.
-Куда? В военкомат?

Что мы тут видим? Мы видим: а) объявление войны по радио, б) «мерные, чеканные фразы диктора», в) всеобщую мобилизацию (это уже из контекста, в котором девушка сразу, без вариантов указывает в сторону военкомата), г) конец июня (осталось за кадром, но точная дата названа в тексте открыто — выдача дипломов). Внимание, вопрос: о какой войне идёт речь? Правильный ответ: это описание начала Великой Отечественной войны. Я даже больше скажу: это самое банальное описание её начала из всех возможных. Радио, запоминающийся голос диктора, всеобщая мобилизация, выпускной — это полный набор ассоциаций с началом Великой Отечественной.

И вот, столкнувшись с этим фактом, мы ниже читаем следующее:

…однажды чужие солдаты ворвались в операционную. Вошедший следом офицер остановился рядом с Андреем:
-Мой друг ранен. Если сделаете операцию и он выживет, останетесь в живых. Все. Иначе - начну убивать по одному.
Врач на мгновение оторвал взгляд от операционного стола:
-Закончу, и займусь вашим другом.
Выстрел. Резко запахло порохом.
-Я закончил с ним. - Лицо чужого офицера было бесстрастным. - Занимайтесь моим другом.
Солдаты небрежно скинули тело на пол, переложили с носилок своего командира. Андрей осмотрел рану.
-Я ничего не могу сделать.
Вражеский офицер склонил голову на бок:
-Ты плохо понял? С кого начать, чтобы было яснее?
-Осколочное ранение! - хирург почти кричал. - Брюшная полость, диафрагма, плевральная полость. Проникающее ранение кишечника. Можно остановить кровь, но у перитонита летальность сто процентов. Я не бог, а всего лишь врач!
Выстрел.
-Я ничего не могу сделать, - шепотом повторил Андрей.
-Я могу. - Аня шагнула вперед

Автор, золото… а вот скажи мне как женщина женщине… кто у тебя оккупант? У меня шевелится страшная мысль: это хохлы. Ибо столь бойкое объяснение интервентов с коренным населением оккупированной территории можно представить только в одном случае — если язык, на котором они общаются, в равной мере хорошо знаком обоим. Пиздец твоему пафосу. Я ржу впокатуху, потому что живо представляю себе щеневмершего хохла, грозящего кулеметом москалю. «Ах, лента за лентою набої подавай…» Щовиговорите? Москальське серце б’є? Зараз виправимо. «Ах, лента за лентою…»

Нет, я серьёзно: с кем воюют русские, если, с одной стороны, мы имеем Великую Отечественную войну в её основных узнаваемых деталях, а с другой — герои свободно объясняются с оккупантами? Ну, дурдом же, если вдуматься. А этот дурдом, между прочим, — свидетельство общей твоей беспомощности. Потому что с одной стороны, ты взял за основу банальность (для наших людей Великая Отечественная — это банальная война, как ни цинично такое утверждение прозвучит), а с другой — не удосужился сделать сцену в госпитале правдоподобной, то есть насытить её — см. обратно начало постинга — обыденностью, которая в данном случае представляет собой поведение людей, изначально очень плохо понимающих друг друга.

Я даже знаю почему ты этого не сделал. Потому что подобное поведение, чего доброго, могло бы оживить сцену настолько, что сцена эта стала бы по-настоящему трагична и страшна уже для тебя самого, для автора: через невольный и неизбежный комизм, через спотыкач, через множество вербальных — интонационных и коммуникативных — деталей. Это была бы жуткая сцена, на самом деле. Очень настоящая, потому что в действительности оно так преимущественно и бывает. Обыденность возникает сама по себе — в ординарном, рабочем, естественном непонимании разноязыких людей, в попытках исполняющего обязанности переводчика через пень-колоду понять и перевести, в обыкновенной человеческой досаде на коммуникативные сложности (с обеих сторон), в наблюдении всех за дулами автоматов (потому что в отсутствие общего языка только они и способны разрешить коммуникативные противоречия). Натуральность этой сцены — в попытках донести смысл своих слов противоположной стороне и понять её слова. И ещё — в попытках найти хоть каплю смешного во всей этой ситуации. Поиск комичного — это защитная реакция любого здорового организма на избыток негатива, а негатив там обе стороны хавают полной лопатой. Комичное перестаёт пугать — и человек, немножко привыкший к мысли о страшном, сразу и инстинктивно цепляется за малейшее смешное и фиксируется на нём. Нередко даже ржёт истерически в самый неподходящий момент. Или ты думаешь, чеченцы отрубленными головами в футбол играют, потому что они действительно звери? Щаз. Они точно такие же люди. Они просто живут в том мире, который ты пытаешься описывать, — по-настоящему и долго живут, я имею в виду, а не по полтора часа в день за компьютером.

Но — автору до этого надо действительно дорасти. Потому что вживаться вот в эту шкуру человека, который смотрит на кошмар изнутри, — это тяжело. Объективно тяжело. Там, с того ракурса, сразу становится ясна вся мелочность изначальной задумки, вся объективная несущественность девочкиных соплей, и вообще всё становится ясно, как небо над Экватором. Остаётся только животный ужас, от которого сводит кишечник, причём так, что иные срутся в прямом смысле. И у автора иных мыслей, кроме как о спасении своих героев, — тоже не остаётся, что характерно. Он начинает любые зацепки, любые лазейки искать, только бы не дать разразиться катастрофе, только бы всех спасти. Это единственная мысль, которая остаётся у человека внутри подобной ситуации — мысль о спасении. Понимаешь?

И вот, я, стоя внутри этой ситуации, спрашиваю тебя: был ли у Андрея шанс на спасение? И тебе же отвечаю: да, автор, был. Одно его слово. Одно, автор.

«Работаем».

В сторону Ани. Он её муж. Он знает о её способностях. И он, как старший по отделению, берёт на себя обязанность координировать действия подчинённых. И Аня подходит — по его, хирурга, команде — и пашет рядом с ним. Тихо, без резких телодвижений, очень сосредоточенно контролируя преимущественно собственную прямую кишку. Чтоб не дай бог. Потому что мало ли. С той стороны тоже люди, и у них тоже нервы. Руки у неё в штатном режиме работают, их контролировать не надо, она с девяти лет обучалась, у неё всё на автомате. Так что внимание её сконцентрировано на вещах крайне непоэтических, и в передаче читателю тебе о них лучше вообще не упоминать (но знать — надо). Пашет и пашет.

Хирург — размашистыми движениями лохматых бровей по большей части — распоряжается в это время младшим персоналом и делает вид, будто распоряжается и Аней тоже. Просто чтоб все были при деле и не впадали в панику: лоб лекарю промакнуть, пациента в порядок привести, тампон туда-сюда, капельницу-хуяпельницу, давление померить, пульс, температуру и прочую утку под неизбежный энурез, доклад лекаря о текущем этапе операции — и всё это желательно в темпе, желательно непрерывно, одновременно и главное, монотонно. Это не важно, что это всё не нужно. Главное — дать понять террористу, что все вменяемы и сотрудничают, а сотрудникам — что начальник не потерял головы и ориентироваться, таким образом, им по-прежнему есть на кого.

И все — вот он, этот шанс, — остаются живы. Все, автор. Точно так же, как осталась жива одна Аня, которую ты бросил корячиться над распростёртым телом в одиночестве, чтоб она потом красиво страдала.

Автор. Ты жесток, потому что малодушен. Потому что ты боишься реально поставить себя на место героев, вжиться в их шкуру и прожить их жизнью хотя бы пять минут. Ты зверски жесток, потому что у молодой здоровой женщины был шанс — был, повторяю — остаться при муже, нарожать ему кучу детей и прожить счастливую жизнь после войны. Ты ей этого шанса не отдал, потому что она у тебя изначально, по плану, предполагалась вдовой, и ты сразу, по задумке, начал писать о ней как о вдове. Тебе сначала на ум пришла антитеза «лекарь — убийца», и под эту антитезу ты начал подгонять судьбу отдельно взятой женщины. Ты отталкивался не от рождения Ани и даже не от её сложившейся личности, а от факта абстракции в сферическом вакууме. И ты даже не потрудился заглянуть внутрь той ситуации, куда загнал её, чтобы проверить, а действительно ли Андрея убили.

Тебе не стыдно? Я серьёзно. Я уже про эту твою Аню и про этого Андрея, не говоря уже о Лёше, знаю больше, чем ты сам. Они уже мои герои в большей степени, чем твои, хотя я про них ни строки художественной прозы не написала и вообще всего два дня как с ними знакома. Это нормально, как ты считаешь? Я их уже даже спасла — просто по ходу анализа твоего рассказа. И их — мои читатели — уже полюбили, понимаешь в чём самый-то прикол? Мои читатели уже ждут от меня продолжения про твоих героев: а что было дальше? При этом я ни в одном глазу не уверена, что они читали твой исходник. Вот это я понимаю, театр абсурда!

Но допустим. Допустим всё же, что шансов там действительно не было (хотя я, признаться, не верю в таких безмозглых хирургов. Врачи, особенно полевые, особенно хирурги, вообще невероятно живучи, потому что во многом циничней остальных, а это даёт им возможность соображать быстро и строго по делу). Возвращаемся к неправдоподобному описанию эпизода. То есть уже не к тому, о чём написано, а к тому, как написано.

Отказ от правдивого изображения трагической сцены — это всегда подсознательный отказ. Понять это важно. Это рефлекторная защита мозга от действительности, которую мозг не в состоянии принять, пропустить через себя и адекватно осмыслить. Очень сложно правдоподобно описывать эмоционально тяжёлые сцены: психика блокирует львиную долю негатива, и писателю приходится иногда годами фильтровать уже созданный вчерне эпизод. Даже если он невъебенно много пережил и при этом невъебенно талантлив. Даже если он сам прошёл эту войну и сам стрелял, и сам хоронил убитого при нём же любимого… то есть тем более если так и было, потому что это давно известный феномен — очевидец, особенно очевидец трагичного события, часто видит не то, что происходит на самом деле (по поводу чего даже и поговорка есть — «Врёт, как очевидец»). Это очень сложно, повторяю, потому что от негативных фактов психика старается закрыться. И если там действительно всех убили, оставив одну Аню, — это пиздец какая тяжёлая сцена для работы. Я бы не взялась. Я бы стала спасать любой ценой, лишь бы не нарваться на вот эту необходимость описывать неописуемое. Но допустим, повторяю…

Неправдоподобное, в том числе пафосное описание подобных эпизодов неизбежно даёт на выходе сопли, потому что неправдоподобно описанная трагедия читателем как таковая не воспринимается. Читатель, он ведь тоже не дурак, и у него защитные механизмы тоже в полном порядке. Поэтому если автор не пропустит трагедию через себя, читатель получит только эмоциональный удар под дых — ровно то, что получает от всех подряд графоманов на всех подряд «грелках» и во всех подряд произведениях современных писателей-фантастов и фэнтезистов. И это то, что я это называю энергетическим вампиризмом, а большая часть остальных — выжиманием слезы. Больше читатель ничего не получит. Он не отрефлексирует трагедию героини, он просто всплакнёт чуток над соплями, после чего самостоятельно оценит ситуацию уже с точки зрения комического (см. выше — защитная реакция), тут же найдёт безумно смешной образ хохлов-оккупантов — и заржёт. И на выходе образуется фонтан самых разнообразных эмоций, который, в общем-то, тоже сопли.

Для достаточного описания трагедии, запомни это хорошенько, существует вполне приемлемый для всех вариант — это максимально краткое сообщение о трагедии максимально нейтральным тоном. «Мужа убили» — всё.

Или ты думаешь, что, если ты так напишешь, у читателя появятся сомнения в трагизме ситуации? Ну, может, конечно, и появятся, если он чурбан бесчувственный. Но, вообще-то, для нормальных людей, даже для детей, которые ещё мало что соображают, сообщение о смерти близкого человека — это всегда сигнал к состраданию. Подробностей, как правило, не требуется.

Дальше.

- Всех, кроме нее, расстрелять.
-Ты обещал! - закричала девушка.
-Я обещал ему - холодный взгляд на Андрея. - Он ничего не смог сделать. Тебя никто не тронет, можешь идти куда хочешь.

Я стесняюсь, но спрошу: у них там как, в плен принципиально не берут? То есть вот живёт себе такой уникальный во всех отношениях специалист, каких выпускается в среднем только по два человека на курс, — и никому-то он, сирота, не нужен. Ни своим (овдовев, лихо скачет по передовой со снайперской винтовкой, экая рэмба). Ни чужим (иди, девка, куда хочешь). Вообще никому. «Охуенная у нас тут война, бля». «Тебя никто не тронет», пиздуй хоть налево, хоть направо.

И пошла душа невинная к арсеналу, слёзы вдовьи, горючие портками утирая…

Или каг? Кстати, обрати внимание, я тебя даже не спрашиваю, зачем вообще офицеру понадобилось уничтожать такую толпу медперсонала… который все нормальные люди, вообще-то, стараются сохранить на всякий случай. Чисто на тот случай, если в медперсонале возникнет острая нужда (а она таки возникает время от времени, как ни странно). Но шизофрения — штука такая, иной раз как накатит, так потом в легенду и въедешь прямой наводкой. Поэтому приказ офицера мы обоснуем его душевной болезнью и ею же объясним отсутствие у оккупантов собственных врачей. Ничего, на войне как на войне, и с ума там тоже сходят. Это ещё не трава, а так, мурава. Поедем лучше дальше, там заросли кустистей.

Дальше мы узнаём о способности лекаря чувствовать живую мишень нутром, а кроме того, нам подробно объясняют, в чём и как эта способность проявляется. И мы тогда задаёмся следующим вопросом: а почему нашего доблестного снайпера, который к тому же лекарь, не заслали глубоко в тыл врага вести отстрел государственного масштаба? Раз он такой целкий, что инда на вскидку не промахивается? Опять же, мужа убили. Идеальная машина как террора, так и возмездия, по сути. Камикадзе нервно курят «Беломор» под плинтусом. Но нет. Наше молодое дарование прозябает где-то на линии фронта, чпокает рядовых и младших офицеров, ежечасно собой, драгоценной, рискует, и только в самый уже критический, очевидно, момент (это, видимо, когда уже всех лекарей враги-шизофреники из госпиталей повыпустили) дарование отзывают… в госпиталь, в столицу.

Швы сращивать.

Я ничего уже не понимаю, потому что я даже современную прогнившую Россию не могу представить деградировавшей до такой степени, чтоб подобными людьми не интересоваться. Если до такой степени дошла деградация страны, то страны просто не существует. Это даже не двадцатый век, это феодальная раздробленность. И я пялюсь на это чудо политической мысли и даюсь диву: этачоваще?

Но это ж ещё не всё, ваще. Я, ваще, о банальностях — не забыли? А то тут столько оригинального и нетривиального уже всплыло, что и мать родную позабудешь.

Так вот, главная проблема в данном случае — это, всё-таки, несмотря на весь обнаруженный мимоходом креатив, нагромождение банальностей. Лекарь лечит. Нет, книжек, кроме как по специальности, не читает. Какие книжки, вы о чём? Этажелекарь. Вдова скорбит, поскрипывая плотно сжатыми зубами. Какие посторонние мужчины, какая личная жизнь? Онажевдова. Командир приказывает, командиру тяжело и кулаком по столу — онжекомандир. Всё серьёзно и кармически брутально. Враг убивает без жалости и сострадания — плевать, что для убийства нет резонов, онжевраг, ему положено. Командира ранили — рассмотреть ли это как неожиданность? Воскрешённый вдовой командир признаётся ей в любви — я бы на месте вдовы посоветовала ему натянуть презерватив на государство и оставила бы размышлять над этой сентенцией до скончания веков, раньше он всё равно ничего не придумает.

О, лекарь убивает! Ништя-а-а-к! «Спартак» — чемпион! Но дальше автор, очевидно, настолько охуел от собственной оригинальности, что довести ништяк до логического завершения фантазии уже не хватило. И поэтому охуевать теперь будет читатель — под мешком вопросов. Или не будет, если повиснет на соплях молодой вдовицы.

Между тем, единственная по-настоящему интересная мысль этого рассказа заключена в самой идее дара. Вот только автор, не раздумывая долго, назвал этот дар абы как, а не так, как он того заслуживает. И из-за этого круг его, автора, обзора немедленно сузился до маленькой точки и до совершенно бесчеловечной в своём романтизме антитезы «врач — убийца».

А девочка, между тем, если по сути, не врач и даже не лекарь (автор понять-то понял, что в апелляции к слову «врач» кроется большая лажа, но подумать как следует, в чём именно лажа, постеснялся и поэтому слово «врач» заменил, но заменил всё равно неправильно).

Алхимик она, автор. Это называется алхимик. Тот, кто анализирует и трансформирует вещество путём непосредственного взаимодействия с его сокровенной сущностью. Девочка поэтому может, конечно, стать своеобразным врачом — вот таким, каким ты его описал, не раздумывая долго. Но это только малая часть того, чем она может стать. Потому что она с равным успехом и с равной же вероятностью может стать снайпером, таможенным служащим, ветеринаром, ювелиром, энергетиком… Понимаешь, к чему я клоню? Да, автор, можно написать «Лекаря», а можно «Парфюмера» — и всё с опорой на одну и ту же идею алхимического дара.

Банальность — вот твоя главная засада.

Ты можешь сказать, что все эти упрёки несостоятельны, потому что жизнь напичкана банальностями: лекари лечат, командиров ранят, мужчины любят женщин и наоборот. Я соглашусь: да, жизнь действительно напичкана банальностями. Но разве это повод начинять банальностями литературное произведение, да ещё в таком количестве? А почему тогда народ от производственных романов и агиток плюётся? Чего Брежнева-то не читает, например? Если банальности так важны. Давай, вперёд — в библиотеку и сразу к Брежневу. И нахер эти приключения с фантастикой.

Ты можешь сказать, что если ориентироваться на мою критику, то надо писать другой рассказ и совсем о другом. И опять я соглашусь. Именно другой рассказ и именно о другом. Вот этот конкретный рассказ плох ровно тем, каков он и о чём он. Так какой из этого можно сделать единственный логичный вывод? Вывод кажется тебе нелеп? Ну, можно, в принципе, в ООН на логику пожаловаться.

Ты можешь сказать: тогда придётся писать под твою диктовку. Я тебя, в свою очередь, спрошу, писал ли, как ты думаешь, под мою диктовку Зюскинд?

Ещё раз: да, другой рассказ, да, о другом.

Праезыг.

Общая банальность произведения, к сожалению, подчёркивается банальностью языка. Образец:

Пуля прошла по касательной, разорвав артерию и мышцы вокруг. Но внутренние органы и позвоночник целы - уже хорошо. Аккуратно иссечь поврежденные ткани. А теперь - собственно, работа лекаря - аккуратно зарастить очищенную рану. Сосуды, мышцы слой за слоем, кожу...

Что здесь плохо, кроме того, что плохо всё? По пунктам.

1. Неоправданное количество точек на кв. см. текста. Не надо пытаться передавать внутреннее напряжение героя нарочито рваными предложениями: во-первых, это уже давно стало штампом, а во-вторых, ты не умеешь рвать точками. Забудь обо этом приёме, короче. Все противительные и соединительные союзы пиши по возможности в составе предыдущего предложения. На самый крайний случай усвой, что переносить союз лучше всего со сказуемым — и не вместо, а вместе, то есть сказуемое должно присутствовать по возможности в каждом предложении. Лучше даже, если оно будет в каждом придаточном;

2. Сумятица глагольных времён и наклонений, особенно в сочетании с разнообразием форм сказуемых никогда не сможет передать динамику и всё то же пресловутое внутреннее напряжение героя. Всё, что она, сумятица (особенно в упомянутом сочетании), передаст, — это твою беспомощность. Чтоб тебе было легче медитировать, передаю по буквам: «прошла», «целы», «иссечь», «зарастить», а дальше там идёт вообще очень бредовое предложение — не пришей кобыле хвост, осколок предыдущего. И это, кстати, тоже банальность. Посмотри, почитай внимательно чужую графомань — ты найдёшь такой сумятицы и таких осколков тонны по всем «грелкам» и прочим стрелкам;

3. Чем твой специалист занимается? Вот она «иссекла» повреждённые ткани. Кстати, что ты этим хочешь сказать? Что она их разрезала, грубо говоря? А зачем, если они и без того повреждены? Но дальше она стала сращивать очищенную рану. А когда она успела её очистить? Или под словом «иссекла» ты подразумеваешь что-то другое?

Я думаю, фраза должна звучать так:

«Пуля прошла по касательной, разорвав артерию и мышцы вокруг, но, к счастью, не задела ни внутренние органы, ни позвоночник. Я аккуратно очистила повреждённые ткани и стала сращивать рану слой за слоем: сосуд за сосудом, мышцу за мышцей».

Как-то. Или близко к тому.

Ещё образчик (я, если заметили, даже по тексту почти не ползаю, там цитировать можно непрерывно):

Лекарь чувствует чужую боль. И чужое тело. То, что можно исцелить, можно и разрушить. Вот только все сделанное немедленно возвращается к нам. Поэтому я теряю сознание после каждого убитого. Я могу своим даром остановить чужое сердце, но тут же остановится и мое. А счет еще не закончен - по одному за каждого, кто был тогда в госпитале. Хотя бы по одному. Так что обойдемся винтовкой.

Всё то же самое: не надо создавать пафос нагромождением точек и не надо валить в кучу глагольные формы. Это глупо, потому что выспренно.

«Лекарь чувствует чужую боль. И чужое тело» — вообще-то, ощущения — это и есть тело. Тело, оно, понимаешь, состоит из ощущений, у него свойство такое, ощущения ощущать. Например, вот, боль, да.

«То, что можно исцелить, можно и разрушить» — эта ахуенно свежая мысль должна быть, очевидно, внесена в анналы. Я всё прабанальности, если кто забыл. У меня весь постинг сейчас на эту тему. Причём — внимание! — это как раз тот самый случай, когда банальность могла бы быть уместна и оправданна, потому что дальше идёт антитеза («вот только»). Однако автор эту антитезу за каким-то хреном вынес в отдельное предложение — и получилась у него не антитеза банальности, а просто две банальности… или три, я чота запуталась уже.

«Вот только все сделанное немедленно возвращается к нам. Поэтому я теряю сознание после каждого убитого» — ну, во-первых, о том, что всё сделанное немедленно возвращается к лекарю, читатель догадался приблизительно где-то в самом начале. Чисто. Мозгом. Понял. Хотя, конечно, то, что может думать, может и не думать. Если будет впадлу. Но, как правило, то, что может думать, всё же будет думать, так что, автор, я бы на твоём месте этот секрет полишинеля вот так бы в лоб бы не озвучивала. Бы. И уж во всяком случае я бы не озвучивала его с таким надрывным пафосом — аж с паузами в целых два предложения.

Во-вторых, насчёт потери сознания недурно бы пояснить. А то получается, что убивает у тебя снайпер, поражая не важно какой орган, — а отключается у него почему-то именно мозг. А почему мозг, а не коленка, например-то? Почему не язык? Прикинь, было бы свежо, во всяком случае: после каждого убийства у лекаря отнимается язык. На сорок пять минут, предположим. И сразу можно с наглой рожей заявить: «А это, товарищи, загадка, почему язык. Вот такая у лекарей реакция на убийство человека. Шлёп человека — и сорок пять минут даже нахуй никого послать не можешь». А чего? В тексте этот факт как рояль в кустах не искрит. Нигде не отсвечивает. А колориту очень даже добавляет.

Хотя, конечно, с таким вариантом картинно упасть в обморок перед спасённым командиром будет сложновато. Командир после каждого такого эксперимента будет над лекарем только ржать и хихикать. Или не будет — это уже от личных отношений зависит. Но в любом случае потерять в его присутствии сознание от невыносимых мук у лекаря уже вот так запросто не получится. А у автора, соответственно, не получится надавить на эмоции — ни на эмоции командира, ни на эмоции читателя. Но, автор, хорошая литература отличается от плохой именно тем, что она и не давит на эмоции. Не стремится хороший автор вызвать эмоции у читателя, читатель начинает что-то чувствовать сам, спонтанно. И не помогает хороший автор одним своим героям действовать на нервы другим (а если помогает, то это называется читерством).

Смотрим, что получается у тебя.

Шаг. Выстрел.
Мир рассыпался на звенящие осколки и наступила тьма.
[…]
-Каждый раз так? - спросил Лешка.
О чем это он... а, ясно.
-Да.
-Аня, но зачем? Зачем тебе это?
Я улыбнулась:
-Она больше никого не убьет.
[…]
До парома доехали молча. Река дохнула влагой, на миг перебив даже вездесущий запах гари. Я выпрыгнула из машины. Легко провела пальцем по свежему шраму на Лешкиной шее.
-Это я все-таки умею. Несмотря ни на что.
Шагнула на бревна парома.
-Аня, я люблю тебя.

Не-а, он не любит её. Он в неё влюблён — как в человека, который его спас, и как в человека, который только что сделал красивый жест. И это всё зубодробительно банально — и то, и другое, и даже сама путаница любви и влюблённости. Несложно влюбиться в человека, который красиво жестикулирует, тем более напоказ. Такие люди всегда приковывают внимание и у многих вызывают восхищение. Несложно так же влюбиться в человека, который вытащил тебя с того света, — это вообще классика жанра. И поэтому чувствам твоего Лёшки — грош цена. И совершенно непонятно становится, зачем он в этом рассказе вообще нужен, кроме как затем, чтобы подчеркнуть трагический трагизм героической героини. Низачот, таким образом. Лучше б твои лекари всё-таки немели, ей-богу. Чище было бы.

Возвращаемся, однако, к предыдущей цитате, мы ещё с ней не закончили.

«Я могу своим даром остановить чужое сердце, но тут же остановится и мое» — а почему тогда она не проводит дистанционную терапию? Если может убивать на расстоянии, значит, может и лечить на расстоянии. Причём резать ей, кстати, для этого совершенно ни к чему. Зачем лишние телодвижения?

«А счет еще не закончен - по одному за каждого, кто был тогда в госпитале» — ололо, какая наблюдательная девка-то! Сначала её мужу угрожали расправой, затем она лечила врага, потом на её глазах убили-таки мужа — но она бестрепетно всех вражин пересчитала прямо поголовно. Глаза застилали слёзы, крик тонул в грохоте выстрелов, но она считала, и считала, пока не пересчитала всех, без исключения.

И сколько же, дорогой автор, она насчитала, расскажи скорей? У меня выходит, что несколько десятков, если не сразу сотню, так как, судя по контексту, при своём нынешнем командире героиня состоит уже давно и врагов постреляла порядком, но до конца там ещё далековато. То есть, пока она считала, вражины, видимо, стояли по стойке «смирно» (а то ещё, не дай бог, со счёту собьётся: лица-то незнакомые) и терпеливо ждали, пока она их всех не сочтёт.

Пирдуха.

(А она же ещё и ушла потом, о, яебу…)

«Хотя бы по одному» — вот такое важное уточнение, скупо подчёркивающее непреклонную решимость ~~страдалицы Андалузии~~ молодого дарования. Один только вопрос: свалит ли она по дороге в госпиталь и уйдёт ли в партизаны? Если нет, к чему все эти рассуждения про счёт и тем более про «хотя бы»? Через несколько часов она будет на новом месте службы.

«Так что обойдёмся винтовкой» — видишь ли, автор, винтовкой твоя героиня начала обходиться сразу, на ней же и остановится, и это так же очевидно, как на данный момент триста шестьдесят шесть дней в високосном году. А потом она поедет, как миленькая, в госпиталь и будет там работать, и сначала выкинет из головы своего бывшего мужа, а потом найдёт себе другого. Нет, первого она будет время от времени вспоминать — как человека, которого она когда-то любила, и как факт биографии. Но ни единой сопли в этих воспоминаниях не останется и в помине. Не останется так же и намёка на живую любовь. Светлая память only, одна штука. И вот в этом — в этом, повторяю, а не в той полубанальной-полубезумной девичьей чуши, о которой ты слагаешь развесистую клюкву, — и заключается подлинная трагедия человека — зачерстветь душой. Это ещё называется взрослением. Все взрослые люди так или иначе чёрствые люди. В терминальных случаях очень чёрствые. Это не значит, что они звери, хрена там. Они могут чувствовать будь здоров — и остро, и глубоко, и до сердечных спазмов. Но, дорогой товарищ, общий болевой порог у них очень высокий, и на душевные раздражители им по большей части — насрать. «Море — всего лишь символ, Маша — всего лишь образ».

Вот в этом — действительно, и трагедия, и проблема. Потому что если общество живёт сыто и мирно, если оно инфантильно в массе, оно панически боится таких людей и близко их к себе старается не подпускать. Очень потому что неудобны такие люди в контексте детской песочницы: мало того, что им пластмассовой лопаткой угрожать бесполезно, так ещё и сам по жопе получишь, чего доброго. Если же народ недавно пережил катаклизм, наподобие войны, то общество, наоборот, будет состоять из взрослых людей чуть более, чем полностью (в нём даже маленькие люди будут взрослыми). Тогда проблема из личной превратится в общественную и станет проблемой целого поколения, только уже следующего, послевоенного — того, которое не видело войны и не умеет поэтому насрать на душевные раздражители.

Вот это всё проблемы. Нередко так же и трагедии — причём как с той, так и с другой стороны.

А в том, что нищасное ~~одноногое~~ молодое дарование стоически не убивает себя апстену, потому-де, что счёт не закрыт, проблемы нет. Тем более нет трагедии. Завела блокнотик — и ставь себе галки, чтоб со счёту не сбиться, всего и делов-то. Закончишь — пойдёшь убьёшь себя апстену. Если не раздумаешь.

И нахуй, нахуй пафос. Не нужен он тут. Тут война, и «кроме мордобития, никаких чудес».

Ещё раз праезыг, уже в общем: очень много выспреннего и околесного на ровном месте, и оные недостатки складываются, с одной стороны, из неоправданных выносов части предложений в отдельные фразы, а с другой — из попыток свалить в одну кучу все известные автору глагольные формы. Добавляет же колориту общий инфантилизм повествователя, рвущегося изображать проблемы там, где их нет и быть не может.

Сказать ли спасибо, что при всём том «корова» через «о»? Вот, не знаю, честно говоря. При прочих равных я бы предпочла «корову» через «а», потому что орфография хотя бы словарём исправляется.

Как-то вот так приблизительно.

ЗЫ. Извините за возможный сумбур, если он тут есть: я ещё не окончательно поправилась и к тому же за последние два месяца совершенно отвыкла формулировать что бы то ни было письменно. Я всё-таки надеюсь, что в целом получилось внятно. Если нет — комменты открыты, и в любом случае суть однозначна — проблема автора в том, что он не справляется со своим повествованием, потому что им самим рулит банальность.

Весьма запоздалая иллюстрация

2010-06-26T09:13:00.002+03:00

Вот к этому моему давнему-предавнему постингу. Я тогда понятия не имела, можно ли вставить в ЖЖ музыкальную композицию и если да, то как, а порыться на ютьюбе в поисках видеозаписей просто не сообразила. Но лучше поздно, чем никогда, правда же?

Из «Мефистофеля» Бойто:

У меня есть и другая (более ранняя) его интерпретация второго фрагмента (это так называемая «ария со свистом»), но мне она кажется неудачной: там дирижёрская трактовка темпа обусловила большую суетность и, как следствие, чрезмерную прямолинейность образа.

Из «Свадьбы Фигаро» Моцарта:

А это просто так, для справки:

Из «Дона Карлоса» Верди (а я, коза, всё никак не найду времени сделать сравнительный анализ пьесы и либретто, но дайте срок). Здесь (1985) певцу шестьдесят два.

Наверное, следует сказать так же и о том, что именно он пел басовую партию в лучшей, на мой взгляд, постановке моцартовского «Реквиема» — постановке Бруно Вальтера 1955 года (Upd. Закралось тут сомнение: возможно, что и 1956). Правда, справедливости ради скажу, что лучшей я её считаю в основном благодаря дирижёру и прекраснейшему сопрано Лизы делла Каса.

«Дзипанг»: кино, которое не сняли

2009-12-12T09:37:00.002+02:00

Утырено из Википедии
Аниме я раньше если и смотрела, то только один раз, и то не знаю точно, было ли это аниме. В советских ещё кинотеатрах, в восьмидесятых годах, показывали японский, кажется, мультик «Русалочка» — вот его-то я и имею в виду, когда говорю, что, возможно, смотрела. Как бы то ни было, в самом по себе аниме я никогда не видела (да и сейчас не вижу) ничего интересного и «Дзипанг» стала смотреть совсем не потому, что это аниме, а потому, что это про II мировую войну на Тихом океане, а точнее, про её альтернативную историю. Я люблю про войну на море и про альтернативную историю даже по отдельности, а в этом году, помимо всего прочего, открыла для себя очень интересную тему конкретно японско-американской войны, и когда это всё оказалось вместе, мне, в общем-то, было без разницы, аниме оно или нет. В конечном счёте, подумала я, вспоминая, как однажды Штирлиц заменил мне все бибисишные попытки спеть про Мидуэй, я ничего не потеряю, если вместо какой-нибудь некро-БДСМ-фальшивки посмотрю честный фикшен. В честном фикшене, по крайней мере, никто не будет пытаться выдать вымысел за правду.

Вот так я подумала — и не прогадала. Мультик с никакой практически графикой (если не считать техники, которая, впрочем, маячит на экране каждую секунду), с устрашающим количеством соплей едва ли не в каждом кадре оказался много, много интересней, увлекательней и полезней всякого псевдодокументального говна.

Вкратце. Супернавороченный японский эсминец «Мирай», отправившись на совместные с американцами учения, попал в погодную аномалию и по результатам неведомой ёбаной хуйни перенёсся в 1942 год, в канун сражения при Мидуэе и приблизительно в тот же район. Приключения, которые начались вслед за тем, наглядно и очень убедительно показали разницу между неведомой ёбаной хуйнёй и полным пиздецом, а также весьма толково объяснили, которое из этих двух зол предпочтительней. Никакого секса в кадре, хорошая, плотная динамика (за исключением последних трёх с половиной серий), пальба из всех стволов, суша и море, отличная рисовка военной техники и оружия, вплоть до особенностей взлёта с палубы авианосца, общее внимание к историческим деталям; герои — молодые талантливые долбоёбы с мужественными лицами и трепетными душами; конфликт позиций и приоритетов в наличии, юмор, когда он есть, доставляет, злодеев почти нет, все по-своему хорошие, и присутствует даже некоторый намёк на нежный амур, благо и тётка-врач имеется, и гейши разок мелькают. Это всё достоинства, включая даже долбоёбов, потому что оно там всё играет, всё работает как тягловая сила и всё по делу.

Из недостатков: полная алогичность и шизофреническая сентиментальность характеров военных моряков — наших современников, а также периодическое отсутствие логики в поведении коренных жителей 1942 года (первое готова списать на жанровые особенности аниме, о чём ниже, а последнее — на перевод, который традиционно жжот). Но это всё мелочи. Самый прискорбный факт заключается в том, что сериал остался незавершённым и, таким образом, финала у него нет. Создатели явно нацеливались как минимум на два (хотя мне кажется, что логичней было бы даже на три) сезона, но завершить смогли только один (и было это в 2004 году, то есть ждать сегодня продолжения, по-моему, бессмысленно. Впрочем, я буду рада ошибиться, и если у вас есть информация о том, что продолжение всё-таки снимается, метните её, пожалуйста, в комменты).

Теперь, чтоб не портить удовольствие тем, кто не любит забегать вперёд, я дам разнообразные ссылки, где сериал можно скачать или посмотреть, а потом перейду к аччоту, который будет содержать некоторое количество спойлеров.

Примечания к переводу: озвучено только семнадцать серий, остальные девять снабжены субтитрами. Озвученные серии в формате .mkv можно скачать вот отсюда (проверено, можно). Полную версию с русскими субтитрами заливаем, вроде бы, отсюда (не знаю, что там на самом деле, не скачивала). Дальше даю ссылки на онлайн (к сожалению, рутьюб, но Video DownloadHelper, как буквально только что показала практика, — отличный аддон, так что юзайте мозиллу — и всё у вас будет). В принципе, по тэгу «zipang» все серии можно найти самостоятельно, только там они разбросаны как попало, и это неудобно, а здесь я их мало-мальски систематизировала. В первой строке все серии с озвучкой, во второй уже с субтитрами:

[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 ]

[ 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 ]

Если где-то ошиблась в ссылках, сообщите, пожалуйста, в комменты.

Переходим к буквам со спойлерами.

Я не знаю, что такое аниме в культурном смысле и с какими, соответственно, мерками к нему надо подходить. Поэтому я исхожу из очевидных вещей: во-первых, это коммерческий продукт, во-вторых, это многосерийное шоу, то есть изрядно растянутая во времени развлекательная программа. Сумма очевидных предпосылок приводит к выводу о том, что каждая серия должна держать зрителя в напряжении от начала до конца (во-первых), сюжет должен содержать огромное количество возможностей — как скрытых, так и явных — к развитию и разветвлению (во-вторых) и из всех имеющихся упомянутых возможностей должны быть реализованы наиболее продуктивные в динамическом отношении (в-третьих).

У меня есть ответ на вопрос о том, почему сериал перестал финансироваться (а никаких других причин завершать неоконченное, за исключением отсутствия финансирования, у тех, кто работает за деньги, не бывает). Создатели фильма отлично справились с первой задачей, однако совершенно провалили вторую и третью. Они: а) не увидели и половины возможностей, которые открывала им созданная ситуация и б) из всех увиденных выбрали наименее продуктивные.

Начнём с главного — со смысла. Основной конфликт «Дзипанга» — это столкновение пацифистской морали, усвоенной японцами XXI столетия, с реальностью II мировой войны, в которую загнала наших японцев неведомая ёбаная хуйня. Отличнейший конфликт, я даже спорить с этим не буду. Я не скажу, что готова поверить, будто в нынешних японских моряков пацифизм вдалбливается с младенчества и что из вузов они выходят прямо с превентивным комплексом вины по поводу чьего-нибудь возможного убийства, но вполне допускаю, что некоторый гротеск — это жанровая особенность аниме и что в рамках этой особенности позволительно утрировать хоть до полного абсурда (в то, что японцы после II мировой войны стали несколько больше бояться насилия, чем раньше, я охотно поверю и без лишних доказательств).

Итак, конфликт — столкновение морали с реальностью. Каким образом этот конфликт может развиваться?

Вариант 1. Мораль начинает трансформироваться или корректироваться под действием реальности. Это наиболее закономерный итог подобных столкновений, и здесь возможны два исхода:

1.1. В мораль вводятся граничные условия, которых не было раньше;

1.2. Мораль признаётся полностью нежизнеспособной и выкидывается в помойку.

Вариант 2. Реальность начинает трансформироваться под действием морали. Собственно, на этот вариант и рассчитывает всякий, кто рискует щеголять своей моралью перед реальностью. Именно на него рассчитывали фанатики, ведшие Японию к гибели, именно на него же рассчитывала и миролюбивая команда «Мирая». И тут возможен только один исход — физическая гибель или как минимум полный разгром одной из сторон конфликта (а точнее, той стороны, которая более уязвима).

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какой из перечисленных вариантов окажется наиболее продуктивным в предложенном контексте, верно? Верно, это первый вариант. О том, какими разнообразными путями может двигаться сюжет в соответствии с этим вариантом, можно говорить бесконечно, однако речь покамест о «Дзипанге» как он есть.

В «Дзипанге» как он есть создатели решили, что высокая мораль, которую исповедуют члены экипажа «Мирая», высока настолько, что никакой трансформации и коррекции подлежать не может. Тем самым они прямо подвели своих героев ко второму варианту, после которого не может быть уже вообще ничего (ибо, к сожалению, о крошечном эсминце с ограниченным запасом топлива, еды, воды, а главное, людей и снарядов совершенно невозможно сказать, что он представляет собой угрозу целому государству. Да будь этот эсминец хоть из двести двадцать первого века, вапщета). И это был первый существенный минус коммерческого проекта, коль скоро он не смог уложиться в один сезон. Предсказуемость далеко не счастливой и к тому же весьма бездарной развязки отбивает интерес у многих, а пуще всего — у спонсоров.

Однако этот минус был не главный, поверьте. Даже с такой изначальной ошибкой у «Дзипанга» был шанс стать полноценным завершённым фильмом и до самого конца заставлять зрителя сидеть у телевизора с надеждой на чудо, пусть даже и в перьях. Фатальные проблемы начались, когда на конфликт миротворческой морали с реальностью наложился конфликт всё той же миротворческой морали с естественным чувством привязанности к родине.

Ибо что сделала команда «Мирая»? Команде «Мирая» было мало загнать себя в клинч посредством твёрдого решения придерживаться пацифистских принципов в самом сердце насквозь милитаристского мира. Вдобавок к этому гуманитарному несчастью головного мозга она собственными руками засунула себя в ситуацию прямого сотрудничества с японским императорским флотом, поскольку перешагнуть через иллюзию родины ей оказалось не по силам. Таким образом, она угодила прямиком в этическую вилку, единственный полностью этичный выход из которой — убить себя апстену. Именно это и демонстрирует нам в последнем эпизоде капитан, и вот уже после этого говорить становится не о чем совершенно. Блестящий замах на рубль оказывается ударом на копейку — как это, в сущности, по-японски…

Почему так получилось? А точнее, почему команде оказалось не по силам перешагнуть через иллюзию родины? Вышло так потому же, почему японцы середины XX столетия проиграли свою войну — создателей сериала осенила эпическая мысль разделить действие на два фронта. Спасённый «Мираем» Кусака оказывается одержим идеей добычи маньчжурской нефти, о которой в 1942 году ещё никому ничего не было известно (а Кусаке стало известно из книг, которые он нашёл в библиотеке «Мирая»). Не наткнись он на эту нефть, его воображаемый Дзипанг далёкого будущего оказался бы напрямую связан с возможностями одного лишь «Мирая», и интрига локализовалась бы вокруг эсминца. Что бы это дало?

Для начала, предположение о том, что Япония, в которую попал «Мирай», расположена не в прошлом, а в альтернативной реальности, и, таким образом, никак не связана с пришельцами, могла бы получить хорошее развитие, поскольку единственный человек, имевший веские доказательства этому предположению, остался бы с экипажем и смог бы не только перешагнуть через вышеупомянутую иллюзию родины, но и помочь в этом команде (у него вполне хватило бы и воли, и дара убеждения).

Как следствие, команде «Мирая» пришлось бы согласиться с тем, что у данного мира 1942 года пока ещё нет будущего. Это просто логично: раз «Мирай» прибыл не из будущего, а из альтернативной вселенной, теория хроноворота отклоняется и, значит, о фатальном вмешательстве в историю можно больше не беспокоиться (истории, в которую уже непозволительно вмешиваться, ещё не существует). После этого открываются примерно вот такие перспективы:

Вариант 1. Принять как рабочую гипотезу, что возможность возвращения не зависит от воли «Мирая», и вступить в предложенный мир 1942 года на правах полноценных граждан. В первую очередь начать активно строить ещё не существующее будущее:

1.1. Или вести миротворческую борьбу со всеми за мир во всём мире, пытаясь насадить собственную этику (можно даже попробовать провозгласить государство Дзипанг в пределах одного эсминца и на этом сыграть в своё королевство);

1.2. Или нормально примкнуть к японскому императорскому флоту и вступить в полноценную войну с США, подразумевая минимизацию потерь с обеих сторон (ибо, в конечном счёте, чем раньше война закончится, тем меньше будет жертв).

Вариант 2. Принять как рабочую гипотезу, что возможность возвращения напрямую зависит от воли «Мирая», и начать поиск выхода в свой мир. Тут приключений может оказаться море, и я даже пытаться перечислять их не буду.

Вот это всё было возможно ещё, повторяю, в самой середине фильма. Кроме того, ещё в той же середине были возможны и разные другие замечательные вещи, начиная с вышеупомянутого гуманитарно-этического квеста коррекции морали и заканчивая да хотя бы темпорально-логическим квестом на базе синтеза «Дня Сурка» и «Матрицы», к примеру. Но жадность губит не только Кусак, она и для их создателей равно губительна. Учила же история японцев: не замахивайтесь на Китай, хуже будет. Нет, замахнулись — пусть и руками персонажа, но что эта хитрость меняет?

В результате фильм оказался по-своему прекрасен, потому что вопиюще будоражит воображение. Мысли о том, как оно могло бы быть, не позарься хотя бы Кусака на Манчжурию, сменяют одна другую в совершенно неприличном количестве. И впервые, пожалуй, я начинаю понимать фикрайтеров: у меня нереально чешутся руки, причём даже не писать фанфик (писать об этом совершенно неинтересно), а рисовать. Одно хорошо — рисовать я умею только сферические в вакууме загогулины, не имеющие никакого отношения к реально существующим объектам.

ЗЫ. Кстати, о пресловутой морали. Мораль у членов экипажа «Мирая» очень странная и крайне избирательная. Гибель отдельных американцев команда эсминца расценивает как трагедию и старается предотвратить двадцать четыре часа в сутки, причём активно подставляя как себя, так и других японцев. Например, американский десант, высаженный на Гвадалканале, они очень хотят спасти от бомбардировки, а вот оставшихся там же японцев, судя по всему, хотят спасти от рук американского десанта только на ту меньшую половину, которая сама смогла о себе позаботиться. Американский авианосец им жалко, однако членов экипажа, ставших жертвами тарана, жалко только их непосредственным товарищам. Масаюки, вот, отчаянно скорбит при мысли о том, что собственными руками засадил «Томагавк» в авианосец (потенциально опасный для очень большого количества народу), но у него странным образом ничего не ёкает в сторону погибших с «Мирая» (которые объективно никакой угрозы ни для кого не представляли, потому что, как и вся команда, разделяли идеи пацифизма). Удивительная мораль, по-моему, и совершенно необъяснимая. У меня, во всяком случае, рациональных обоснований не имеется.

ЗЗЫ. Появилась мысль переозвучить фильм по принципу гоблинского «ВК» (заодно сделать так, чтобы он приобрёл нормальный финал). Вот только не знаю, будет ли мне это интересно уже через неделю.

«Одиссея самурая»

2009-12-06T04:04:00.001+02:00

Тамеичи Хара
В общем, я чуть ли единым махом скурила сабж, который обильно цитировала в прошлом постинге. (Напоминаю: Тамеичи Хара, «Одиссея самурая», корректора на рею вместе с редактором.) Потому что, во-первых, это дико увлекательное чтиво, несмотря на то, что пражелезки, во-вторых, в отличие от «Божественного ветра», это таки мемуарная литература (и аналитическая к тому же), а в-третьих, автор, как и положено хорошему моряку, всю дорогу руководствуется правилом номер один — пиши о том, что видишь, а о том, что не видишь, не пиши.

В результате книга получилась, безусловно, выражением личной авторской точки зрения, а значит, настолько беспристрастной и объективной, насколько это вообще возможно. И это вам, повторяю, не Рикихей с Тадаси, которые всю дорогу жевали сопли на тему «чрезвычайных обстоятельств». Вот что пишет Хара в первой же главе «Одиссеи…»:

Прохождение службы японскими морскими офицерами двадцатых годов подчинялось нескольким неукоснительным правилам. На штабную работу направлялись офицеры, обнаружившие отличные знания в училище и в офицерских классах. Затем они продолжали образование в Штабном Колледже.

К этой группе принадлежали Ямамото и Ионаи. Офицеры с более скромными показателями в учебе направлялись на линейные корабли и крейсеры. Те, что были ближе к «середнячкам», обычно направлялись на эсминцы, а сами «середнячки» почему-то всегда шли на подводные лодки, пройдя после училища краткий курс специальной подготовки. Тех, что учились совсем плохо, либо убеждали добровольно идти в авиацию, либо распределяли по вспомогательным судам.

После этого становится совершенно не удивительно, что

Японский флот не имел достаточного количества самолетов, чтобы должным образом прикрыть морские десантные операции. А те немногочисленные самолеты, что были выделены для этой цели, комплектовались совершенно неопытными пилотами. Этим недостаточно обученным летчикам постоянно мерещились корабли, которых не существовало, они то и дело бомбили китов, приняв их за подводные лодки и даже сбивали свои же транспортные самолеты.

Ожидать чего-либо иного от двоечников было бы нелепо, не так ли? Но, с другой стороны, нелепо было бы и полагать, будто именно в двоечниках заключались «чрезвычайные обстоятельства», о которых так долго и туманно распространялись Рикихей и Тадаси. Двоечники были всего лишь следствием, а причиной, то есть собственно теми самыми «чрезвычайными обстоятельствами» служило вот что:

После войны адмирал Танака объяснил мне, что он отменил бомбардировку, полагая, что даже предупрежденный противник не окажет сильного сопротивления. Кроме того, добавил Танака, с первого дня войны он имел строжайший секретный приказ экономить боеприпасы всеми возможными способами.

[…]

Через четыре дня после моего возвращения в Куре штаб Объединенного флота прислал приказ о новых назначениях для офицеров и многих членов экипажа моего эсминца. Практически все мои офицеры и половина старшин и матросов переводилась на другие корабли. Ко мне же направлялись новые офицеры и новобранцы-матросы. Видя, как наиболее опытные и обстрелянные офицеры и матросы покидают эсминец, я никак не мог взять в толк, чем руководствуется штаб флота, разбивая сплавленные, прошедшие бои экипажи. Другие командиры удивлялись этому обстоятельству не меньше меня.

[…]

Всю следующую неделю я демонстрировал повреждения своего эсминца многочисленным визитерам из штаба Объединенного флота и с других кораблей, стоявших в лагуне. Все удивлялись, почему «Амацукадзе» не затонул.

Многие поздравляли меня, но никто не поинтересовался, как нам это удалось и как избежать подобной судьбы. Было странно и даже страшно, что эти офицеры, составляющие планы и формирующие стратегию Объединенного флота, совершенно не интересовались информацией, полученной на крови недавнего боевого опыта.

[…]

— А, — вздохнул Тояма. — Мы уже не боевая эскадра. Работаем в режиме быстроходных транспортов. Проклятые янки дали нам прозвище «Токийский экспресс». Возим грузы и солдат на этот проклятый остров с приказом всеми возможностями избегать боя. Палубы забиты ящиками и бочками, боекомплект уменьшен на половину. Груз привязан к пустым бочкам, мы подходим к острову и выбрасываем его за борт, в надежде что прибой подгонит его к берегу, и наши солдаты вытащат все на сушу. А сами быстро отходим. Глупость убийственная! Нужно сражаться за господство над этими водами, а не заниматься дикими импровизациями!

[…]

…Танака утопил один и серьезно повредил три тяжелых крейсера противника, потеряв только один эсминец. Но эта статистика мало интересовала командование. Главное заключалось в том, считали в штабе Объединенного флота, что Танака так и не доставил груз на Гуадалканал, столь необходимый сухопутным войскам.

Поэтому вскоре после этого боя адмирала Танака перевели в Сингапур, а затем — в Бирму. Этот перевод в глубокий тыловой район, безусловно, спас жизнь адмиралу, но лишил боевые соединения флота одного из наиболее способных командиров, нехватку которых мы уже остро чувствовали. Весь остаток войны Танака уже больше не командовал боевыми соединениями в море.

[…]

…[на встрече выпускников] был еще и капитан 2-го ранга Инпей Каноока, служивший офицером по связи с флотом при премьер-министре Тодзио. Я даже удивился, что при своей загруженности по службе он выбрал время для встречи с сокурсниками. Поскольку я сидел на банкете рядом с ним, то спросил:

— Наверное из-за событий на юге тебе служить сейчас при премьере совсем не сладко?

— Ты о чем? — не понял Каноока.

— Я думаю ты занят по горло, обеспечивая сейчас взаимодействие между генералом Тодзио, армией и флотом с учетом того положения, в которое мы попали на Гуадалканале?

Он засмеялся:

— Как ты ошибаешься, Хара! Совсем нет. Скорее даже наоборот. Скоро пять месяцев, как генерал Тодзио не задал мне ни единого вопроса, не запросил ни одной справки и не давал вообще никаких поручений. Создается впечатление, что премьера вообще не интересует операция на море. Единственной моей работой за последнее время была организация ночных попоек высших правительственных чиновников.

[…]

Почему-то в штабах упорно считали американцев дураками, и огромное количество горьких примеров не шло командованию впрок.

[…]

Еще со времен, боя в Яванском море в феврале 1942 года я убедился, что участие только в одном бою учит гораздо большему, чем участие в тысяче маневров. К сожалению, командующие адмиралы не разделяли моих взглядов. Они продолжали держать главные силы нашего флота в Рабауле или, что еще хуже, в водах метрополии, мотивируя свои действия необходимостью «сохранить корабли и подготовить личный состав». Результатом явилось то, что ни корабли, ни люди не оказались готовыми к боям, когда сама жизнь вынудила эти бои начать.

В правительстве и в штабе-то, оказывается, сидели феерические долбоёбы.

Когда так, то с Тадаси и Рикихей нельзя не согласиться: это были, бесспорно, чрезвычайные обстоятельства. Я, правда, ума не приложу, как им можно было противостоять при помощи симпу и уж тем более как ими можно было оправдывать насильственное зачисление в корпус специальных атак, но сами по себе обстоятельства были, конечно, чрезвычайны.

Впрочем, песня не столько об обстоятельствах, сколько о книге Тамеичи Хара. Ящитаю, что её надо рекомендовать всякому мыслящему человеку, без различия пола, возраста и интересов. Помимо сугубо военных подробностей, она насыщена подробностями бытовыми, рядовыми, а то и вовсе личными. Выглядит это порой наивно и трогательно (а временами даже не по-европейски дико), но чаще всего просто безумно увлекательно, даже когда трагично:

Рассыльный принес мне пачку писем.

Последнее письмо от жены было датировано 4 января. Она писала, что дети здоровы, все идет хорошо. Однако в конце письма была приписка, где как бы между прочим сообщалось, что когда жена с детьми ездила к родственникам в Токио, наш дом в Камакура обокрали, сломав замок.

Я расстроился. Моя жена была очень субтильной женщиной и просто терялась, сталкиваясь с подобными сторонами жизни. Чтобы успокоиться, мне пришлось выпить несколько чашек саке.

Но следующее письмо, присланное братом, еще более меня расстроило. Брат сообщил мне, что его старший сын, двадцатипятилетний Сигоеси Хасимото, офицер 4-й армейской дивизии, умер в декабре от туберкулеза. Это был мой любимый племянник и, закрыв глаза, я прошептал молитву за его душу.

Совершенно подавленный, я отложил еще невскрытые письма, выпил еще пару чашек саке и вышел на мостик. Стоял прекрасный солнечный день. Зеленый берег и сверкающее под тропическими лучами море, казалось, жадно манили к себе.

При моем появлении вахтенный офицер, смотрящий на берег жадными глазами, вытянулся и приложил руку к козырьку фуражки.

— Объявите, — приказал я, — что завтра всему экипажу разрешено увольнение на берег. Всех разделите на три группы, чтобы каждая могла побыть на берегу по три часа.

Глаза лейтенанта зажглись восторгом, и рассыльные немедленно побежали разносить эту новость по кораблю. Ни один из трехсот человек экипажа моего эсминца не был на берегу пятьдесят дней, а потому новость вызвала всеобщее ликование.

Я вернулся в свою каюту и вскрыл следующее письмо. Оно было отправлено из Куре, но имя отправителя мне не было известно. Письмо начиналось следующими словами:

«Меня зовут Хинагику. Я — одна из девушек-гейш, которые обслуживали банкет по случаю вашего ухода на войну».

Сначала я подумал, что далее последует объяснение в любви, и решил, что мне, уже взрослому человеку, обремененному женой и тремя детьми, совсем не пристало впадать даже в заочный почтовый роман с молоденькой гейшей. Но все оказалось гораздо проще и прозаичнее.

«Хозяйка ресторана, — писала девушка, — напомнила, что перед вашим внезапным уходом вы забыли оплатить счет. Мы будем счастливы, если вы оплатите счет, который прилагается».

Я чуть не умер от стыда. Надо же в мои годы быть таким безответственным! У меня появилось желание напиться до беспамятства, и я открыл новую бутылку саке.

Вот коллизия. Человеку едва за сорок. У него есть жена, две дочери и сын; у него братья, племянники и эсминец; он ещё ни разу не обстрелян, зато буквально на днях изящно потопил целую подводную лодку, за которой как только не гонялся. Он, человек, «революционизировавший всю торпедную доктрину флота», но не побывавший ещё ни в одном настоящем морском сражении, приходит после изнурительного похода на базу и впервые за много дней получает возможность нормально помыться. Ему приносят письма — огромная радость. Но его страна воюет, и поэтому в письмах говорится об очень невесёлых вещах: дома грабят, молодёжь болеет и умирает… Всё — этого совершенно достаточно, чтобы радости как не бывало и отдыха тоже. И он пьёт сакэ, потому что расслабиться всё-таки надо, иначе кранты. Он выходит на палубу подышать воздухом, осматривает окрестности, распоряжается насчёт увольнительной для личного состава. Он что делает, по сути? Он, по сути, задействует свой последний годный для отдыха резерв — поднимает самооценку, напоминает себе о собственном достоинстве. Больше у него ничего не осталось. Он говорит самому себе: «Вокруг, конечно, мрак и бред, и феерический идиотизм, но я, я-то хороший: я ответственный человек, капитан второго ранга, внимательный, корректный, один из лучших командиров эсминцев, как о том и говорили ещё перед войной. Да? Да: вот мой экипаж, и он ликует. Потому что я в курсе интересов самого распоследнего матроса и пекусь о том, чтобы эти интересы по возможности учитывались. Плевать на неприятности, плевать на козлов, я сильный, я командир, я забочусь о тех, кто мне подчинён и слабее. Ну, всё, слава Аматерасу, я нормальный, хороший человек, ниибаццо самурай, и я исполнен духа, чтобы встретиться с очередной парочкой неприятностей. Переживу, потому что мне нечего стыдиться». И он идёт к себе в каюту — ровно за тем, чтобы выяснить: таки нет, стыдиться есть чего.

И там вся книга вот такая, понимаете? Вот человек — со своими человеческими потребностями, с идеалом, с постоянным стремлением до этого идеала дотянуться, с рефлексией и так далее. И вот стечение обстоятельств — война, долбоёб на долбоёбе и всё из этого вытекающее. И вот этот путь ума и совести — это совершенно завораживающее чтение, и это то, что делает «Одиссею…» полноценной художественной литературой.

При всём том Тамеичи Хара не играет с моралью и не спекулирует этическими понятиями, он просто излагает факты. Он работает с большим массивом информации, и это позволяет ему аргументированно и внятно критиковать действия высшего командования, в частности Исороку Ямамото, этой священной коровы Японии. Он пишет о том, что адмиралы могли сделать и не сделали, о том, что они могли сделать и сделали, а так же о том, что они не могли сделать и поэтому не сделали, хотя сделать это было необходимо. Он пишет так же о действиях армейского командования, о действиях командиров отдельных кораблей, о поведении внутри экипажей; он анализирует возможности и ошибки — свои и чужие, он задаёт вопросы и ищет на них ответы в документах, в головах уцелевших офицеров, а более всего в собственной голове — и в результате мы получаем складную и вполне годную для анализа картину событий.

Он постоянно обращается к Сунь-Цзи и при каждом удобном случае не забывает добавить, что результат любой войны обеспечивается в первую очередь преобладанием ошибок побеждённого над ошибками победителя — и мы видим массу примеров справедливости этого утверждения.

Он чётко отделяет тактику от стратегии и настаивает на том, что тактические победы вне контекста побед стратегических стоят очень мало и оцениваться должны невысоко, хотя это и не умаляет достоинств исполнителей-тактиков.

При этом он постоянно выдаёт свою оценку — и мы можем на основании всё тех же фактов как соглашаться с этой оценкой, так и оспаривать её, но не можем не признать, что, поскольку сама эта оценка способна стать предметом полемики, постольку же мы имеем доказательство достаточности озвученных Хара данных. Так, например, сложно оспаривать его суждение о том, что адмирал Танака был одним из самых способных командиров Объединённого флота, поскольку мы знаем, как действовал адмирал Танака в самом начале войны, когда опрометчиво не начал бомбардировку побережья в месте высадки десанта, и чуть позже, когда, безошибочно действуя в невыгодной тактической обстановке, нанёс соединению американцев существенный урон, и видим поэтому его несомненный прогресс и высокий потенциал как флотоводца и как ответственного лица.

От динамики повествования захватывает дух, и это вполне соответствует лучшим традициям мемуарной военной литературы: когда о войне вспоминает человек, принимавший непосредственное участие в боевых операциях, книга оказывается, с одной стороны, полна действия, а с другой — избавлена от бремени самокопания и прочих соплей. За ребят с «Амацукадзэ», «Сигуре» и «Яхаги» переживаешь так, словно все они — твои родные братья или как минимум дорогие друзья. Мысль о том, что это американцы, а не японцы были нашими союзниками в той войне, промелькнув где-то на краю сознания, вызывает оторопь и гонится поганой метлой вон. Мне нечего делить с тем, кто шестьдесят лет назад на честном слове и ручном управлении собирался таранить противника собственным эсминцем, и уж тем более не в чем его винить.

Спасибо издательству «Облик» и переводчику И. Бунич за то, что успели выпустить на русском языке прекрасную книгу, которая сегодня, к сожалению, не имеет никаких шансов на переиздание. Так же очередное спасибо сайту «Военная литература».

Ещё чуть-чуть о «Ямато» с точки зрения матчасти

2009-12-03T15:57:00.000+02:00

Очень жаль, но русскоязычного фандома «Ямато», похоже, нет. А зря. Тема роскошная, на самом деле, и наиграть на ней можно очень и очень много.

Вот, взять, например, историю любви Ушидо и гейши (которая, напоминаю, в то время, как «Ямато» отважно шёл на расстрел, собиралась в Хиросиму — тоже, фактически, на тот свет, только тогда это было неочевидно). Давайте вспомним их диалог во время последней встречи. К счастью, именно в этой сцене надмозг, если верить субтитрам, оказался тверёзым, так что интересующий нас эпизод можно просто посмотреть:

Наглядно, в целом. Для русского человека начала XXI века, скорее всего, так и вообще нормально. А что, собственно, такого? Он — моряк, она — гейша, они друг друга любят. Если б не Хиросима, прожили бы всю оставшуюся жизнь душа в душу (он-то выжил) и горя бы не знали. Вполне? Вполне.

А вот теперь оцените истинную силу связывающего их чувства и откройте для себя ещё одну грань личности Ушидо. Цитирую большой отрывок из книги «Одиссея самурая» авторства Хара Тамеичи. Хара Тамеичи, если кто не в курсе, был командиром крейсера «Яхаги», который сопровождал «Ямато» в его последнем походе и разделил его судьбу (сам Хара чудом уцелел).

Мне было уже 26 лет, и я занимал должность штурмана новейшего эскадренного миноносца. […]

Однажды вечером в одну из пятниц я и два других офицера решили провести время в уютном ресторанчике… на окраине Куре. Мы вызвали трех гейш, каждая стоила иену в час. […]

[…] Когда мы уходили, одна из гейш шепнула мне: «Лейтенант, приходите завтра вечером один и вызовите меня снова. Меня зовут Утамару. Пожалуйста, запомните». Эта миловидная гейша была самой молодой и хорошенькой из трех. Я взглянул в ее влажные глаза и кивнул.

Вечером следующего дня я пришел в этот ресторанчик один и вызвал Утамару. […]

[…] Через два дня я пришел туда снова, уже ощущая себя серьезно влюбленным. В течение двух недель я прокутил все свое месячное жалование.

Узнав об этом, Утамару встревожилась: «Ты не должен отчаиваться. Сними какую-нибудь скромную комнату в городе, куда бы я могла приходить, и тебе не придется тратить деньги».

Я последовал этому совету на следующий месяц, когда эсминец вернулся в Куре из обычного учебного плавания. Сняв комнату, я пришел снова в этот ресторан, вызвал Утамару и сообщил, что «береговая база» готова. Честно говоря, я очень сомневался, что она придет ко мне.

Однако, к моему великому удивлению и радости, Утамару появилась в снятой мною комнате уже на следующий вечер. Не было ничего чудеснее, чем остаться с ней наедине. Все остальное казалось совершенно ничего не значащим. В самом деле, я ведь даже не знал, какую огромную жертву принесла Утамару, чтобы прийти сегодня ко мне. Я полагал, что она просто отказалась ради меня от своего обычного вечернего заработка, и дал ей пять иен, чтобы не вводить ее в лишние долги. В действительности же хозяин заявил ей, что если она собирается обслуживать какого-то заказчика вне ресторана, то плата должна быть двойной, то есть две иены в час. Не желая говорить мне об этом, она доплачивала разницу из собственного кармана, и в результате наших свиданий ее долг хозяину рос как снежный ком.

Я ничего не знал об ее отчаянной ситуации, а вскоре начались неприятности и у меня самого. Каждый месяц я тратил свое жалованье до последней монетки, ни о чем особенно не беспокоясь. Я был молод, любил прекрасную девушку и пользовался всеми радостями, которые людям предоставляет молодость.

Как-то октябрьским вечером 1926 года я собрался сойти на берег, но рассыльный неожиданно доложил, что меня вызывает к себе командир эсминца. Когда я прибыл в его каюту, командир бросил на меня такой взгляд, что у меня по спине пробежали мурашки.

«Лейтенант Хара! — сказал он. — Присядьте. У меня к вам серьезный разговор».

Я сел, недоумевая, что за серьезный разговор он хочет со мной вести.

«Вы уже достаточно давно служите, — начал командир, — и, конечно, понимаете, что у нас, на эсминцах, в отличие от крупных кораблей, мы все живем одной семьей. Поэтому я, как командир, должен быть знаком и с вашими личными проблемами, чтобы вовремя дать нужный совет. Вы согласны с этим?»

«Конечно, командир», — отвечал я.

«Хорошо, — продолжал он. — Я не собираюсь вмешиваться в вашу личную жизнь. Вы молоды, не женаты и имеете право наслаждаться своей молодостью. Но вам не кажется, что вы зашли слишком далеко?»

«В чем?» — не понял я.

«В ваших отношениях с гейшей, — пояснил командир. — Я никогда не имел ничего против, если мои офицеры время от времени посещали гейш. И сейчас ничего не имею против. Но жить с гейшей — это уже слишком! Немедленно прекратить! Сколько вам сейчас лет?»

«16 числа будет двадцать шесть», — пробормотал я.

«Почему вы до сих пор не женаты? Вы ведь жених хоть куда! Тысячи самых респектабельных семей почли бы за честь иметь такого зятя, как вы!»

«Конечно, командир, — уныло ответил я. — Но мне кажется, что жизнь младшего офицера не очень приспособлена для брака. Я даже никогда об этом серьезно не помышлял».

«Вы собираетесь и дальше жить с гейшей?» — спросил командир.

«Да, — промямлил я. — Собираюсь».

«Идиот! — Заорал командир. — Никак не думал, что имею дело со слабоумным! Вы, что, рехнулись? Или не понимаете, что вас вышвырнут с флота за сожительство с гейшей? Или вы полагаете, что у нас, в Императорском флоте, терпят такие вещи?»

«Простите, господин капитан 3 ранга, — попытался возразить я, — но моя Утамару, поверьте мне, девушка с хорошей репутацией. Если запрещено с ней сожительство, то я буду просить разрешения жениться на ней».

«Такого разрешения вам никто не даст, а карьеру свою вы погубите окончательно, — отрезал командир. — Вам, наверное, будет интересно узнать, что я получил письмо от хозяина вашей гейши. Вы хотя бы знаете, что из-за вашего легкомыслия эта девушка задолжала заведению уже 2000 иен? Офицер не может вести себя подобным образом! Или меняйте свой образ жизни, или уходите с флота! Мне противно даже с вами разговаривать! Убирайтесь!»

Я выскочил из его каюты потрясенным до глубины души, впав немедленно в состояние глубочайшей депрессии и совершенно не представляя, что делать. Как я ни ломал голову, решить проблему мне было не по силам. Кроме того, нужно было срочно достать денег, чтобы покрыть долг Утамару. Наконец, я решил обратиться за советом и помощью к своим братьям.

Братья ответили быстро, и их резкие письма показали, что они возмущены моим поведением не меньше, чем командир. Но, тем не менее, каждый прислал мне по несколько сотен иен. В сопровождающих письмах каждый добавил, что рассчитывать на большее в деле «ликвидации последствий моей постыдной жизни» я не имею права. Оба предупредили, что отрекутся от меня, если я раз и навсегда не прекращу свое аморальное поведение.

Наиболее трудной частью этой печальной истории, естественно, был мой последний разговор с Утамару. Она была совершенно спокойна и на прощание сказала:

«Я никогда даже и не мечтала стать невестой или женой морского офицера. Я подчинялась только своим желаниям и чувствам и одна отвечаю за все, включая и то, что влезла в такой долг. И те несколько месяцев, что мы были вместе, навсегда останутся самыми счастливыми в моей жизни».

То есть, в общем, даже если сделать скидку на то, что Ушидо был всего-навсего старшиной, а никаким не офицером, в эпизоде с гейшей получается аморалка — клейма негде ставить. Причём я думаю даже, что и скидка тут выйдет скорее номинальная, чем фактическая, поскольку старшину Ушидо во многом уравнивал с лейтенантом Хара статус корабля, на котором он служил. «Ямато», эта «гордость королевского флота», вряд ли мог позволить своим матросам уподобляться простым смертным, и наверняка на них лежало множество обязанностей по охране репутации ВМФ.

Однако в целом поведение Ушидо, если судить по мемуарам, вполне укладывается в рамки поведения молодого моряка тех лет, и рассуждать тут много, в общем, не о чем.

А вот поведение гейши каноническим отнюдь не выглядит, и, таким образом, перед нами встаёт обычная для любого фандома задачка — обоснуй. В данном случае обосновать следует поведение женщины, а именно тот факт, что она едва ли не потребовала от Ушидо жениться на ней.

Так вот, я бы, например, с удовольствием прочла хороший фик на эту тему (и можно даже не один). Хороший — это в данном случае такой, в котором поведение гейши было бы обосновано не только исторически убедительно, но и художественно правдиво.

Роль и значение образа Марии в развитии образа лирического героя М. Щербакова

2009-11-03T23:03:00.004+02:00

Сегодня в коммьюнити поклонников Михаила Щербакова было опубликовано чего-то на тему «Эволюция образа Марии в творчестве М. Щербакова». С автором разговаривать я сочла неуместным по причине очевидной несопоставимости нашего всего, так что давайте поговорим здесь. Вы любите Щербакова так, как люблю его я?

Должна начать издалека, а именно с отсылки к моему собственному (извините за нескромную апелляцию) «графоманскому» циклу 2004 — 2006 гг. Там незримым (ты видишь суслика? а он есть) эпиграфом к каждой записи должна стоять формула: «Мы всегда пишем только о себе, и ни о чём другом, кроме как о себе, мы не пишем». Я совершенно точно так или иначе озвучивала эту мысль несколько раз, но, вот, не знаю, удалось ли мне внушить хоть кому-то, что она есть альфа и омега всей литературы. Не удалось, скорее всего, потому что она всегда преподносилась как аксиома, то есть вещь, не требующая доказательств (ибо, поскольку она воистину аксиома, я никогда не видела и сейчас не вижу ни нужды, ни способа доказывать её). Тем не менее, она таки альфа и омега.

При чём тут Щербаков? Щербаков, естественно, тут при том, что он не исключение ни разу, он тоже пишет только о себе. И поэтому когда мы берёмся рассуждать на тему «Образ Марии в творчестве Щербакова» (хоть с эволюцией, хоть без), самым интересным, самым перспективным, самым потенциально глубоким предметом исследования в рамках заданной темы для аналитика окажется не Мария как таковая (зачем рассусоливать о том, что сказано открытым текстом и тем более выдавать это за анализ?), а как и всегда в подобных случаях, максимальная абстракция этой многоликой Марии, то есть женщина в мире мужчины, взаимоотношения мужчины и женщины. Вот давайте и попробуем кратенько.

Немножко условностей.

1. Тема — сабж. Извините за кондовую формулировку;

2. Я не замахиваюсь на полноценное исследование (чур меня) и вообще по большей части играю;

3. Я взяла для анализа все песни о Марии, существующие на данный момент, и больше ничего постороннего сюда не приплетала;

3. Я сделала плей-лист с соответствующей подборкой. Все песни, которые мною упомянуты, в этот плей-лист вошли, вы можете их прослушать. На тот случай, если вам понадобятся тексты, я к первому упоминанию каждого произведения даю ссылку на текст.

Поехали?

1

Имя «Мария» впервые появляется у Щербакова в далёком 1982 году, в песне «Капитан бравый»: Мария «была готова» за лирическим героем «хоть на край света» и к тому же «без лёгкого пути», но что-то у них с краем света не срослось. Лирический герой объясняет это так:

Да вот — мешала эта,
ах, круглая планета,
где края света нету
и некуда идти.

Я долгое время понимала это в том смысле, что герой — обыватель («тщедушная совесть»), которому край света попросту не нужен («Вовремя в дом влезть — вот моя доблесть»). Но спасибо одной моей приятельнице, которая по части человеческих отношений куда способней, чем я. Она сразу просекла суть и указала мне на неё без долгих объяснений, чем и заслужила мою бесконечную признательность. Тут дело, оказывается, в том, что наш бравый капитан

назвал сына Павел, а дочь — Нинель.

Видите ли, какая штука, он не любит Марию (ибо вообще боится кого-либо любить) и не готов к серьёзным отношениям с ней («Я ль не говорил ей: “Не жди, Мария”» — это прямое указание на то, что он перекладывает ответственность целиком на Марию, без декларации собственных предпочтений); он её принимает как удобную домохозяйку, которая безропотна и к тому же фертильна. При этом он, с одной стороны, мучается, осознавая свой брак как проституцию (он ничего, кроме физической близости, не даёт Марии взамен её долготерпению, искренней любви и готовности делить его судьбу), а с другой — не хочет и не собирается менять положение вещей («Эх, пилось бы, елось, и зачем мне смелость?»). Вот в этом, собственно, гнилая сущность его «тщедушной совести». Мария — женщина высокого полёта, щедрая и отважная, а её бравый капитан — банальный подонок, у которого не хватило духу отдать должное самоотверженности своей жены даже в таком маленьком акте, как наречение дочери.

Знает ли об этом сама Мария? Мне кажется, знает. Прожить с человеком многие годы, родить ему детей и не узнать главного — я в такой вариант не верю. Мария не дура.

Тогда, может быть, её тоже всё устраивает? Но это представляется мне ещё более неправдоподобным, чем слепота Марии. Она не обыватель.

Следовательно, остаётся только один вариант — Мария верит, что раньше или позже её любовь и преданность пробудят в бравом капитане то лучшее, на что он способен.

Откуда у неё такая уверенность? А вот тут мы должны признать за бравым капитаном хоть и одно-единственное, но несомненно положительное свойство — он не прячется от правды. Он правду видит, он её констатирует, он не пытается найти себе оправданий и, в конечном счёте, он трезво оценивает себя как человека с «тщедушной совестью». Вот за эту честность перед самим собой Мария и выдаёт ему неограниченный кредит доверия — и ждёт, когда же, в конце концов, тщедушная совесть окрепнет и заговорит в полный голос.

Заговорит ли? Это будет видно потом. Пока, во всяком случае, есть вероятность, что капитан небезнадёжен:

а что дальше — Бог весть, конец какой!

2

В 1984 году Щербаков пишет песню «Мария». На первый взгляд, она представляет собой прямое обращение к богоматери в том смысле, в каком её понимают католики. И можно было бы с лёгкостью трактовать её именно так, без глупостей и лишних семантических нагрузок, если бы двумя годами раньше мы не познакомились с бравым, но отставным капитаном. К тому же для христианской интерпретации этой песне не хватает общего контекста: Щербаков, бесспорно, не тупой материалист, но и назвать его христианином не получится (хотя, возможно, он и допускает существование бога, и даже в христианском варианте): мы часто встречаем слова «бог», «господь» в тексте от автора, находим однажды целую «Пречистую Деву», но явных христианских мотивов в его лирике, тем не менее, нет, и даже пресловутая «Пречистая Дева» упоминается им как нечто одно из многих, в том числе и по большей части вовсе не имеющих отношения к какой-либо религии (курьёза ради добавлю, что и наряду с Люцифером тоже).

Но когда Мария Щербакова не богоматерь, то кто она, почему и как утешила столько людей и откуда взялись её небеса?

Почему эти небеса грустны, хоть и прекрасны?

Почему они объявляют конец странствиям лирического героя?

Почему, в конце концов, у лирического героя не осталось «ни друга, ни верного пса», почему пристани его в огне и откуда взялись заросли бед?

Лирику вообще анализировать сложно, но именно эту — сложно в квадрате, поскольку, повторяю, явное здесь не есть истинное, а истинное выражено неявно. Мы ещё вернёмся к этой песне чуть ниже, а пока оставим её и пойдём по хронологической лесенке дальше.

3

1986 год. «Пустые бочки вином наполню…»:

Чужие люди твердят порою,
что невсамделишный я пират.

Лирический герой вновь обращается к Марии, и это вновь капитан, хоть и не армейский.

Хоть и не армейский — но капитан. И есть ещё кое-что дающее нам понять, что мы уже знакомы с этим человеком:

…ничего не помню…

Но не погибну, покуда тлеет
во мгле страданья огонь любви.

И я мечтаю, чтоб он пожаром
стал и объял бы моря.

Это слова неофита. Так может сказать только человек, впервые в жизни узнавший, что такое любовь. И вся песня, несмотря на постоянные упоминания грядущей смерти и невыносимости слёз, — сплошной позитив: тут и расправленные вширь паруса, и наполненные бочки, и рассвет, и поджаристый хруст востока, и общий мирный настрой «пирата». Тут даже закат окрашен в весенние цвета, а коварный туман бел, «как молоко».

А Мария — плачет. Точнее, готова, по мнению пирата, заплакать, потому что в каждой строфе он повторяет: «не плачь, пожалуйста». Она плачет, потому что не хочет расставаться с любимым.

Тут уместно задаться вопросом: каким образом она не хочет с ним расставаться? Есть ведь два варианта: удержать мужчину и разделить с ним его путь. Вот тут давайте вспомним Марию из «Капитана бравого»:

…она была готова за мной хоть на край света.

Теперь давайте немного включим фантазию и из двух равновероятных де-юре вариантов выберем наиболее вероятный де-факто — Мария из «Капитана бравого» и Мария из «Пустых бочек» — одно и то же лицо, недаром в «Капитане бравом» финал остался открытым. Нам такая гипотеза, как вы увидите ниже, откроет целый горизонт.

Прежде всего, поскольку мы договариваемся, что Мария та же самая, то и мужчина, которого она провожает, у нас получится тот же самый, ибо невозможно представить себе Марию из «Капитана бравого», которая ни с того, ни с сего, безо всяких видимых причин, бросила бы своего непутёвого мужа. Капитан, следовательно, тот же самый, он опять уходит и опять не берёт с собой Марию. Скотина, да?

Нет, на сей раз есть одно очень существенное отличие:

Но ты, Мария, не плачь, пожалуйста…
…сядь, смолчи, пережди,
не верь прохожему опрометчиво,
всё ещё впереди.

[…]

…это просьба моя
одна, но есть ещё и вторая:
к концу последнего дня
скажи священнику, умирая,
о том, что помнишь меня…

Мужчина здесь настаивает на том, чтобы Мария ждала его и в идеале дождалась («Всё ещё впереди»), но на крайний случай просто помнила бы о нём до самой смерти. Он, таким образом, уже отказался от обывательства и шаблонов («невсамделишный… пират»), уже готов к отношениям (хотя по-прежнему сохраняет за женой свободу выбора) и уже не спекулирует порядочностью Марии, а прямо утверждает, что было бы для него наиболее желательно. Другое дело, что счастья Марии это не приносит, потому что тип отношений, к которым склонен пират, её не устраивает: ему нужна далёкая Пенелопа, а она хочет быть близкой Марковной, бредущей за своим Аввакумом «до самыя до смерти».

Тут я хочу сделать маленькое лирическое отступление на тему оценок. Кто-то может сказать, что подонок не перестал быть подонком, потому что так и не дал женщине желаемое. Но по-моему, подонок перестал быть подонком в тот момент, когда справился со своей трусостью, не позволявшей ему воспринимать человеческие отношения всерьёз. Всё остальное — это вопросы предпочтений. Кому-то нравится любить на близкой дистанции, кому-то — на дальней, вот и всё. Предпочтения могут совпадать или не совпадать. Когда они не совпадают, людям бывает очень плохо, но подонками они от этого не становятся.

4

Спустя три года Щербаков пишет сразу две песни о Марии — «Меж этим пределом и тем…» и «Затем же, зачем рыжий клоун рыж…» И тут мы вдруг обнаруживаем, что Мария уже не принадлежит пирату, в прошлом бравому капитану.

Как?! Почему?!

А вот потому. Увидев фундаментальное противоречие между приоритетами — своими собственными и своего мужа, Мария именно теперь, когда муж из подонка превратился в нормального человека, решает разорвать отношения. Ибо это действительно мука, жить в постоянном конфликте интересов, когда желания несовместимы, но никто не готов отказаться от своих в угоду чужим. Думаю, что даже более того, если бы Мария стала ломать себя и любить на расстоянии, как хотелось мужу, она тем самым проявила бы к нему зверское неуважение и предала бы их общую теперь уже любовь, ведь пират полюбил её именно такой, какой она была, со всем её стремлением следовать за ним «хоть на край света».

Что характерно, вернувшийся из странствия пират сумел оценить этот жест по достоинству:

И если случится, что дня
не хватит для главной кадрили, -
Господь, отними от меня,
оставь для неё, для Марии...

Он прекрасно понимает, что только благодаря Марии превратился из труса в отважного человека. Таким образом, он чувствует себя обязанным Марии, и это отражается в его молитве: «отними от меня, оставь для неё».

Он понимает так же и причины, по которым отношения дальше невозможны:

Сошлись бы и наши пути,
но вечность легла между ними.

Именно вечность, и я недаром проводила аналогии между Пенелопой и Марковной — эти женщины попросту из разных эпох.

А вот теперь вернёмся к «Марии» — к той песне, которую мы отложили до времени в сторону:

Столько разных людей утешала ты.

Он не первый у Марии и не последний. Мария — это женщина, чьё предназначение — возвращать людям самих себя, верить в людей и силою своей веры даровать им личность, характер, свободу, способность созидать и нести ответственность за свои решения. У неё великое сердце, хватает на всех, и, расставаясь с очередным мужчиной, она не расстаётся со своей любовью к нему — потому нет и ревности со стороны её «бывших» (они никогда не оказываются бывшими в буквальном смысле и всегда могут рассчитывать на то, что, оступившись вновь, получат поддержку Марии ровно в том объёме, в каком она была оказана им прежде — косвенно нам на это укажет одна из следующих песен), потому и не ревнует, а лишь скорбит лирический герой. Её «небеса» — это вершина, к которой идёт бравый армейский капитан, все стартовые достоинства которого заключены лишь в способности не отворачиваться от правды. Они действительно прекрасны и грустны, эти небеса, и полны одиночества и бед (плохо быть нормальным человеком в мире подонков). Они и в самом деле «объявляют конец… странствиям», если под словом «странствия» понимать становление личности. И даже выражение «завещание я написал» в отсутствие собственно завещания приобретает смысл, ибо литания читает человек свободный, тогда как завещание написано рабом и публикации, таким образом, не подлежит.

Пройдёт ещё два года — и бывший бравый капитан, окрепнув совестью, скажет Марии: «Не плачь», — и уйдёт за море созидать своё королевство. Через три года он вернётся в опустевший дом: теперь, когда миссия Марии в жизни пирата выполнена, у неё появился другой подонок — и она не может иначе, поскольку в мире слишком много подонков и слишком мало невсамделишных пиратов, чтобы можно было терять время даром и размениваться на роль Пенелопы, даже если эта роль желательна для любимого мужчины.

Любовь, однако, повторяю, никуда не исчезает, и поэтому пирата тревожит не факт разрыва отношений, а то, что, судя по контексту, нынешний подонок Марии — такой подонок, по сравнению с которым любой прочий может показаться невинным ангелом:

Ты чёрную должность ему простишь.
И замуж без слов за него пойдёшь.
Постольку, поскольку щебечет стриж,
Ты будешь примерной женой. Ну, что ж.

Ты въедешь в одну из больших квартир,
где сможешь в избытке иметь всего,
и станешь там чистить его мундир,
и орден, и штатский костюм его.

Доходными будут его труды…

Жандарм и провокатор, пёс системы — вот кто её теперешний жених. И пират, бывший армейский капитан с «тщедушной совестью», больше всего боится, что Марии не хватит жизни выполнить своё предназначение — у женишка, похоже, совести нету вовсе:

Но помни: в бокале с шампанским — кровь
И слёзы, Мария. Не пей, не пей.

К тому же система, воспитавшая это чмо, слишком сильна и слишком инертна:

Но выше, чем флаги, — забор.
Трон старцев — тюрьма молодёжи.
На входе стоит мародёр.
На выходе стал мародёр же...

Судя по всему, война с системой — это и есть та «главная кадриль» Марии, для которой должно «хватить» во что бы то ни стало и ради чего один из спасённых ею готов пожертвовать даже собственной жизнью: mission is too impossible.

5

В 1991 году земной путь Марии заканчивается. Переживший бурю на море, вернувшийся из очередных странствий по Востоку и, похоже, здорово потрёпанный жизнью пират сталкивается с очередным мировоззренческим кризисом и привычно ищет опоры в Марии, но обнаруживает там, где раньше был её дом, «пустые стены» и надгробие — Мария небессмертна.

Помимо очевидного, мы тут находим и подтверждение нашей гипотезе, согласно которой Мария во всех песнях Щербакова — это одна и та же Мария (заодно, кстати, подтвердим и выводы, касающиеся её отношений с героем):

могу не знать отрады, могу не быть любимой,
могу не ждать, не помнить, могу не петь, не плакать,
могу не жить на свете, но не могу не умирать...

Первая строка цитаты — прямое указание на правильную интерпретацию «Капитана бравого». Во второй мы находим подтверждение трактовке «Пустых бочек…» Третья рассказывает нам о нынешнем положении вещей.

А вот что стало с жандармом? Кто победил в войне между Марией и системой, сделавшей из нормального некогда ребёнка (все клинически здоровые дети до определённого этапа нормальны) нравственного урода, пьющего чужую кровь?

И снова всё умолкнет. Но вскоре тихим шагом
из дома выйдет некто, должно быть, местный сторож,
и спросит, чем обязан.

Можете меня пристрелить, но я имею мнение, что сторож из этой песни и жандарм из предыдущей — это ровно в той же степени одно лицо, в какой все Марии — одна Мария. Не обосновывается никак, но судите сами: если Мария везде одна и та же, если лирический герой везде один и тот же, то с какой стати разными окажутся кровопийца из предыдущей песни и сторож из этой? Или мало вам трансформации, произошедшей с армейским капитаном, для того, чтобы поверить в возможную трансформацию кровопийцы?

Теперь по поводу вот этих строк:

И я солгу поспешно,
что перепутал адрес. И повернусь к воротам.
И засмеётся камень, и отшатнутся стебли.
И тихим шагом сторож пойдёт обратно к дому,
чтоб начертать отметку в своей учётной книге.
Так превратится в прочерк то, что когда-то было мной...

Может показаться, что герой отрекается от своей любви. Но мы пока закончим с пятой частью, не подводя итогов, и перейдём к шестой — она многое объясняет и, без сомнения, объяснит.

6

В 1993 году песня «Кадриль» окончательно завершает историю Марии и её бравого капитана. Началась другая жизнь. Теперь лирический герой уже не амёба с «тщедушной совестью» и не восторженный влюблённый, это зрелый человек с богатым эмоциональным опытом. Он сумел смириться с утратой Марии и исцелиться после её смерти, не потеряв способности к глубоким переживаниям. Сейчас он вновь любит женщину, и эта женщина совершенно не похожа на Марию:

Паче страсти жаждала ты вражды.
Я любил тебя, я сказал — изволь.

И вот здесь, в «Кадрили», мы находим самый справедливый из всех возможных финалов этой истории:

В генеральском раже свинцом соря,
в то же время думал я вот о чём:
если вдруг у нас родилась бы дочь,
почему б её не назвать Мари?

Помните, да? «Назвал сына Павел, а дочь — Нинель». Внутренний конфликт, с которого начался путь бравого капитана, наконец-то завершён: косяки прибиты, грабли убраны. Герой достиг той степени честности, которая позволяет ему спокойно принимать настоящее и прошлое и правильно расставлять приоритеты на будущее.

Но это только первый финал. Есть ещё и второй. Ибо сторож из предыдущей песни всё-таки не потому вычеркнул имя героя из «своей учётной книги», что герой отрёкся от Марии (отрёкся бы — не декларировал бы два года спустя свою готовность назвать дочь её именем). Тут другое. Тут дело в том, что Мария была не только возлюбленной пирата, а ещё и учителем: его эмоциональная зрелость — плоть от плоти её любви и готовности к самопожертвованию. Мария научила своего мужчину самому главному — видеть неочевидное и любить авансом:

Но и в самом что ни на есть аду,
в толкотне слепых полумёртвых войск,
ты казалась всё ещё столь жива,
что пресечь огонь я не мог никак.

И гораздо после, когда пожар
сам собою стал опадать, редеть,
ты хранила столь ещё свежий блеск,
что, смотря в бинокль, я сходил с ума.

Отовсюду видная средь руин,
ты была немыслима, как цветок;
не берусь конкретно сказать — какой,
полагаю всё же, что иммортель.

Иными словами, ученик стал равным своему учителю. Во всяком случае разглядеть красоту в безобразии он уже может и уже даже настолько с лёгкостью, что преподносит это как само собой разумеющееся, а не как следствие собственной способности («ты казалась», «ты хранила», «отовсюду видная» — это он, конечно, скромничает, ибо на войне всё-таки как на войне, а не как на балу). Для настоящего фактического равенства ему, следовательно, не хватает лишь одного — превзойти учителя (потому что такова природа иерархии). И он превосходит Марию — в одном-единственном, ровно до той степени, какая позволяет ему оказаться с ней наравне уже совершенно по-настоящему:

Если хочешь, действуй, дозоров нет.
Применяй картечь свою, Бог с тобой.
Подойди и выстрели мне в лицо.
Через два часа я приду в себя.

Фокус в том, что «учётная книга», из которой оказался вычеркнут герой Щербакова, — это книга смертных: тех, кто должен был остаться с Марией — смертной.

А дальше начинается воистину другая жизнь. Одинокий и бесприютный, капитан, пират, флейтист, полоумный алхимик, приятель фармацевта, герой уходит куролесить по свету: любить женщин, воевать с мужчинами, играть в бадминтон, танцевать данс-макабр — и молчаливо хранить память о той, которая подарила ему вечность.

Вот такая сказочка вам на ночь, дорогие мои детишечки. «Другим и не обязан быть шедевр». А то «эволюция образа Марии»… Двадцать первый век, блин…

По следам географа

2009-09-11T02:23:00.000+03:00

Прочла «Географ глобус пропил» Алексея Иванова, хочу об этом поговорить. Однако прежде чем мы начнём, обращусь-ка я непосредственно к автору — на тот инвалидный случай, если автор вдруг наткнётся на этот постинг.

Драгоценный автор,

Над фразой: «Ветка карандашом для глаз поспешно записывала рецепт на салфетке и рвала грифелем бумагу» — я ржала, как конь, до слёз и даже до икоты.

Сейчас объясню, но сначала, автор, ты возьми обычный грифельный карандаш, какой гарантированно рвёт бумагу (рекомендую для верности 2h) и попробуй подвести им глаза. Давай-давай, можешь считать, что это епитимья такая.

Смекнул, да? Отлично. Я тоже юморист будь здоров. Вспомни начало своего произведения. У тебя там поговорка есть — «Дураков на сказки ловят». Правильная поговорка. А в твоём случае дважды правильная, потому что рекурсивная.

Вспомни историю, которую рассказал Служкин Маше (про выпускной вечер в компании с Веткой). Вспомни маркер, который ты зарядил сугубо для читателя, чтобы тот, боже упаси, не повёлся на служкинскую историю как на чистую правду (упоминание о том, что Служкин больше не встречался с Веткой). Теперь соотнеси эту параллель с фразой про «грифель» косметического карандаша, который «рвёт бумагу».

Автор, хотел ты этого или не хотел, но фраза про рвущий бумагу грифельный косметический (ояебу…) карандаш стала чётко аналогичным служкинскому маркером. Проще говоря, ты, подобно Служкину, сказал читателю (только что не открытым текстом): «А так не бывает… Я все сочинил, чтобы тебе скучно не было». Но тут, правда, Служкин оказался умнее тебя и раскололся в конце своей блистательной повести, а не в начале.

Тот факт, что мы чуть дальше узнаем, что в истории про выпускной вечер вранья всего-навсего с три короба, а не полный паровоз, в семантической части не изменит ни шиша, а только установит точную пропорцию вранья в авторском тексте — «с три короба».

Ну, и цена тогда твоей басенке?

Это как бы из самого смешного. Теперь одно из самых грустных (но не самое. Самое я приберегу на следующий постинг, а его тут будет, можешь не сомневаться. Мне твоя книга, в общем, пришлась по душе, и к тому же у меня есть шкурные причины, поэтому без капитальной критики ты не останешься, не боись). Так вот, об одном из самых грустных.

Я прочла книгу, но сейчас, по прочтении, не заглянув в неё лишний раз, я смогу назвать по именам только Татку и Машу. Иными словами, имена собственные, автор, ты словно бы нарочно сделал такими, что в памяти читателя они просто не откладываются. Образ есть, а имя — дзынь. Тот дзынь, и этот тоже дзынь. Так и помаваешь клешнями во все стороны.

Мало того, у них и имена-то не у каждого, у них вообще по большей части клички, причём клички, привязанные не к характеру (то есть не к образу, если проецировать проблему на читателя), а к фамилии. При этом количество персонажей на протяжении всей третьей части махом превышает естественное ограничение, касающееся числа предметов, которое человеческий мозг может удерживать в поле внимания одновременно. Без напряжения мы «ловим» пять-шесть объектов. С усилием — восемь, продвинутые экстраверты — девять (и то на протяжении короткого времени). И ты, отец, лёгких путей не ища, двинул аккурат девять, забыв, очевидно, что для нас Служкин, чьи глаза наблюдают за походом, есть объект, абсолютно равноправный любому из его «отцов». То есть ты-то сам выкрутился: взял да и перекинул повествование от третьего лица к первому — и сел в шоколаде. Вроде как перевоплотился в Служкина — вот тебе и восемь контролируемых рыл, как раз под край лимита. Но у читателя-то такой возможности перевоплощения нет, не способен он Служкина спинным мозгом, как ты, воспринимать. И получается у читателя поэтому: нос вытащили — хвост увяз. Всё время кто-нибудь из «отцов» уходит из внимания.

Никакого сознательного расчёта я за тобой по этой части не числю: у тебя была возможность показать ералаш, свойственный голове всякого педагога ввиду крайней перенаселённости классов, ещё в первых двух частях. Ты этот ералаш и показал без нареканий — всё в порядке. Повторять два раза один и тот же анекдот да ещё с теми пацанами, которых Служкин знал получше прочих, было бы нелепо. Следовательно, сотворил ты эту каракатицу неумышленно (точнее, умышленно, но по сугубо техническим причинам, безо всякой задней мысли). Результат печален: за исключением заподлянского Градуса (кстати, его погоняло я тоже не помню без бумажки) и нелепейшего Тютина (аналогичная история с фамилией), чётко в памяти не откладывается никто. И когда, например, ты пишешь, что очередной твой «отец» был «как всегда», первая мысль, которая у читателя возникает: «Да? Ну, икс его знает, может, и как всегда…» Осадочек же остаётся.

Это, однако, ещё не всё.

Первое лицо в той части, которая прапаход, понадобилось тебе сугубо по указанной выше причине. Стилистически же оно, это лицо, не оправдано ни единой запятой. Никаких языковых различий между текстом от лица автора и текстом от лица Служкина не наблюдается. Прибауточки, которых Служкин избегает в личном дневнике, и лирические отступления, которыми, наоборот, активно заполняет страницу за страницей, на счёт стилистики, как ты понимаешь, отнесены быть не могут, ибо не стиль они суть, но темы. По части прибауточек ты, кстатаи, молодец, правильно подметил: самому Служкину они даром не нужны, он их для других держит. Но этого очень мало для убедительного обоснуя передачи права на текст. И получается, что тебе это было надо:

а) ради читерства в пользу лирики (ибо, конечно, от третьего лица писать лирические простыни — задача, чего уж там) и

б) ради твоего собственного удобства удержания в поле видимости всех участников похода.

Некрасиво, дорогой товарищ.

Дальше (это я всё о грустном, да). Дальше пойдёт совершенный швах. Со второго дня похода описания окружающих красот и эмоциональных реакций на эти красоты, а равно и шуры-муры начинают утомлять неистово и страстно. Отдельным пунктом начинает утомлять подростковый жаргон: дело в том, что язык этот крайне скуден и убог, выразить им можно очень немного, и, соответственно, избирая этот язык в качестве основной системы коммуникации в походе, каким он представлен читателю, ты собственными руками загнал себя в дупло: ни о чём, кроме того, на что этот язык способен, ты рассказать уже не смог, как твой Служкин ни старался. На протяжении пяти очень длинных глав нам талдычилось одно и то же и даже одними и теми же словами: пейзаж, пейзаж, пейзаж, нету ебли, нету ебли, нету ебли, «зырь», «бивень», «отожмись». Это, конечно, дохуя как трогательно, это всё очень важно и нужно для изображения процесса (кстати, о процессах) возникновения мужской половой дружбы и спайки команды, но нормальными людьми это читается так: послюнявил палец, пролистал три страницы, убедился, что дальше всё то же самое, пролистал до конца главы и начал следующую. А спайки фпесду: на всякую спайку найдётся свой Кашпировский.

То есть, вот, от всего того нагромождения букв, которое ты сплёл прапаход, можно было бы смело оставить только первую главу, половину четвёртой и половину пятой (спасение катамарана, разговор всем кагалом о Географе и застряча Географа с Машей в Ебенях), а остальное просто резюмировать в четырёх-пяти абзацах. Ну, нету в остальном ни лишних смыслов, ни новизны, ни даже просто изящества. Да, я помню про спайки. А вот ты про Кашпировского — нет.

По мелочи:

— образ Тютина — туфта и лажа полная. Я не объясню, почему, у меня объяснялка развяжется, но я могу рассказать, каким Тютин был на самом деле. Да, я знаю, что я нахалка — а ты просто прими к сведению, что я это знаю;

— девочки, включая женщин, — ппц без преувеличения. Если, по-твоему, все бабы бляди, зачем писать так много букв о Татке? Тоже ведь блядью станет, коль скоро иных вариантов не предусмотрено. То есть как, не станет? А кем она тогда станет-то? Изобретёт — сугубо силою своего этического таланта — принципиально не существовавший до неё стиль поведения по отношению к мужчинам? Нафиг тогда о Служкине столько букв, если у него дочка такой гений?

Пока всё. Второй постинг о «Географе…» будет (когда будет) уже собственно аналитическим и адресованным читателю.

Успехов.

Ginnheilög goð: небольшой комментарий

2009-09-10T00:06:00.002+03:00

«Перебранка Локи»
Утырено из Википедии
Какую, казалось бы, ценную информацию можно извлечь из речи трикстера, нашпигованной, казалось бы, пустословием, как хорошая буженина чесноком? Я имею в виду такую информацию, которую не нужно было бы проверять тысячекратно.

А вот какую:

Þá stóð Viðarr upp ok skenkti Loka, en áðr hann drykki, kvaddi hann ásuna:

Heilir æsir,
heilar ásynjur
ok öll ginnheilög goð…

Корсун переводит это совершенно трикстерски (вжился в образ?):

Тогда Видар встал и налил кубок Локи, но тот, прежде чем выпить, обратился к асам:

Славьтесь, асы
и асиньи, славьтесь,
могучие боги!

Это правда, но это не вся правда. Вся звучит так:

Славьтесь, асы,
Славьтесь, асиньи
И все Высшие.

Тут нам интересно что? Тут нам интересен союз «ok» — «и». Он в подлиннике есть и вполне себе отделяет асов от ginnheilög goð, а вот в переводе Корсуна исчезает и вносит путаницу. (Значение выражения «ginnheilög goð», если кто забыл, я подробно рассматривала два с половиной года назад, и там же где-то обосновала отказ от употребления слова «боги», хотя, с точки зрения традиции, употребить слово «боги» в данном контексте можно совершенно невозбранно — «И все величайшие боги». Это просто вопрос терминологии.)

В этом смысле перевод Тихомирова более академичен (ибо структурно корректен):

Слава асам
и асиньям слава,
и всем всеблагим богам.

Вот такое наблюдение. Никакой острой необходимости в нём, в общем-то, не было: Клесби-Вигфюссон прямо говорит о том, что вёльва знает три вида богов, и асы Высшим не равны, но никакого прямого указания на этот факт мы покамест не имели, а теперь вот оно у нас есть.

Heill Loki.

Песня праката нипраикута, или О влиянии личности героя повествования на смысл нарратива

2009-09-04T07:50:00.002+03:00

Есть у группы «Калинов мост» песня из альбома «Выворотень», называется «Последняя охота». Начинается она так:

Не оставлю след на снегу;
Я — седой якут,
Ухожу в метель
Берегом Лены.

Так вот, вспомнила я сегодня эту песню и заодно уж вспомнила, что до тех пор, пока не наткнулась в интернете на слова, я слышала не «якут», а «кот».

И это была совершенно эпическая песня:

Не оставлю след на снегу;
Я — седой кот,
Ухожу в метель
Берегом Лены.

Чувствуете разницу, да? Ну, да. Одно дело — какой-то там завалящий якут. Мало ли якутов на свете, хоть седых, а хоть бы и лысых. Но совсем другое дело — кот. Седой кот. Это уже само по себе офигительно, ящитаю. Образ седого кота пробирает до костей и мурашек. Причём этого ведь мало. Седой сцуко кот действует: он уходит, но уходит не просто так, а в метель. Вы видели кота, который уходил бы куда-нибудь в метель? А этот уходит. Седой кот уходит в метель (причём не оставляя следов!), но фантазия его автора на том не останавливается. Седой кот бесследно уходит не в абы какую метель, а в метель, разыгравшуюся на берегу Лены, — вот это эпическая сила в полную мощь!

Нет, я совершенно серьёзно. Если бы КМ пели праката, а нипраикута, это была бы песня века, кроме шуток. Образ седого кота, бесследно уходящего в метель берегом Лены, — это круче любого архетипа, по-моему. Это вообще что-то хтоническое, чему есть место в памяти людей только в виде апелляции ко времени битвы богов и титанов. Седой кот бесследно уходит в метель берегом Лены. Четыре строки. Мгновенье, стой!

Это не просто кот. Это наверняка барс. Седой барс. Барсы, скорее всего, не живут на побережье Лены, но это только лишний раз свидетельствует о незаурядности нашего кота.

Итак, он уходит в метель — вдоль по Лене.

Вскормленный суровым гнездом,
С ветром заодно.
Ноздри рыскают
Запах оленя.

Все представили себя кота, выходящего на оленя в одну харю? Я же говорю, это хтонический кот.

Мудрый, в молчаливом краю
Чёрной тенью тундру крою.

Это тундровый барс, и думать тут нечего. Сохранился в единственном экземпляре. Кот из преданий. Ровесник динозавров. Дедушка мамонтов. Мамонты вымерли, все вымерли — кот живёт. Потому что это учёный кот, тот самый, про которого Пушкин, которому няня.

Дальше песня развивается так:

Пляшут хищно костры,
Бубен пробует ночь,
Отблеском ранит нож,
Пальцы плетут узлы,
Свой последний наказ
Плюнуть спешит шаман.
Следом ползет сама
Смерть на кривых ногах.

Это всё, конечно же, про человека — но с точки зрения кота, обращаю внимание. Значит, в этом стихе рассказывается о том, что идёт, значит, по оленя кот хтоничесекий уникальный, а в это же время какой-то там шаман отправляет на охоту какого-то своего соплеменника. Шаман соплеменника отправляет на охоту — и того не знает, что соплеменник сейчас вот-вот попадёт на зуб хтоническому коту:

Не сожмет кулак копье,
Не вернуться на тропу.
Племя пляской звезды пьет,
Мой язык во рту распух.

«Мой» — это кота. От предвкушения человечьей крови, естественно.

Не измерить взглядом Лены изгиб,
Не пропеть Луну,
Не встретить рассвета.
Смерти дожидаясь, лопнут виски:
Так пришлось рассудок
Страхом изведать.

Это всё про человека — с точки зрения кота. И тут, значит, битва кота с соплеменником шамана осталась за границами повествования, и автор знакомит нас уже с точкой зрения человека («стрелы мои» — так может сказать только человек):

Боги просят честно отпеть
Одного в толпе,
Зубы крепкие в песне ощерить.
Славят хором стрелы мои,
Как огонь молил.
Жжет и жмет петля
Старую шею
Январским коварством.

Чует верный пес беду:
Шерсть дыбом!
Заскулил, заскулил,
Хвост прижал,
Бросил теплый лежак,
Обнажил клыки
И вокруг убийц
Сузил круги
Без боязни.

Вот, настораживает слово «убийцы», да? А разгадка вот такая, очень страшная (тут снова даётся точка зрения кота):

Не оставлю след на снегу;
Я — седой кот,
Отпетый лохматым псом.

Понимаете, человек погиб, но и кот погиб, однако кот принял смерть от кого-то третьего, поскольку человек говорит не об убийце, а об убийцах.

Кто этот третий? Мы никогда не узнаем, но нам довольно и того, что он расправился с хтоническим тундровым барсом. По-видимому, автор просто не смог рассказать нам об этом чудовище. Слова здесь мелки и бессильны. Но сколь, однако, многозначно последнее трёхстишье! Здесь не только рассказ о трагической гибели кота и его духовной связи с псом, служившим людям, но и целая история о человеческой самовлюблённости, внушившей соплеменнику шамана, что песня пса звучит в его честь. Люди они такие, да, им свойственно принимать на свой счёт всё подряд, это даже по ЖЖ заметно. Они даже гадости на свой счёт склонны принимать, а уж что касается почестей, то тут все первонахи.

Вот такая, значит, у меня была одна из любимых песен.

А потом я как-то узнала, что она нипраката, а праикута. И всё сразу стало п́ошло, скушно и уныло. Поэтому теперь я, когда вспоминаю эту песню, я её пою всё-таки праката — совершенно сознательно. Оно так элегантней получается раз в пицот.

ЗЫ. Извини, Ревякин, нимагу праикута. Очень сопливо, праикута если.

Недамский роман

2009-07-29T22:59:00.001+03:00

Хорошая книга почти всегда не только многопланова, но и многолика — не в том смысле, что в ней непременно присутствует множество персонажей, а в том, что разное количество её прочтений, например, или прочтение в определённом возрасте даёт разное о ней представление вплоть до изменения смысла и степени важности ролей действующих в ней лиц.

Вот, например, «Поющие в терновнике» Колин Маккалоу. Принято считать, что это книга в первую очередь о Мэгги Клири, ну, максимум — о семействе Клири вообще (где центральное место волею автора занимает всё равно Мэгги). Но несколько дней назад мне пришло в голову, что, если бы это было так, «Поющие в терновнике» никогда не смогла бы занять то место в мировой литературе, которое она занимает. Будь эта книга книгой о Мэгги, она была бы в лучшем случае обычным дамским романом с элементами семейной и национальной австралийской саги, каких, конечно, немного, но какие могут заинтересовать разве что самих австралийцев и только в части, касающейся собственно Австралии.

Так что я решила перечитать эту книгу. Последний раз я читала её даже раньше, чем «Властелина колец», то есть когда была ещё совсем девчонкой. Лет пятнадцать мне было или шестнадцать — точнее уже забыла. И вот, я её открыла, дочитала до смерти Мэри Карсон и поняла то, что ускользало от меня в юности за неимением должного эмоционального опыта.

Народ, эта книга, помимо того что в некоторой своей части семейная и национальная сага, без сомнения, о женщине. Но эта женщина не Мэгги Клири. Эта женщина — Фиона Армстронг. Вот ей-то «Поющие в терновнике» и посвящены — от первой до последней страницы.

Доказывается очень просто: в жизни Мэгги нет ничего (то есть вообще ничего), что не случилось бы в жизни её матери. Я даже не уверена, что в её жизни будет смерть Фионы и свидетельство окончания Дрохеды: дочь Армстронга переживёт дочь Клири с гораздо большей вероятностью, чем наоборот.

Я не уверена, что автор сама понимала, как именно расставляет акценты во время работы над произведением. Мне кажется, было так: «Поющие в терновнике» задумывались и писались как просто роман о женщине — о её жизни с детских лет до глубокой старости. Женщине нужен был образ, и изначально этот образ был отдан Мэгги, что вполне логично: раз уж роман о женщине, то и наблюдать надо именно за той, которая ещё маленькая, а не за той, которая уже полжизни прожила.

Но человек предполагает, а подсознание располагает. У Колин Маккалоу было, определённо, очень мудрое подсознание: ему отчаянно не нравились попытки сознательной части мозга окрасить роман — в угоду ли женской аудитории, авторской ли сентиментальности — в цвет «пепла розы». И как только стала окончательно ясна заурядность Мэгги и полное отсутствие в ней всякой способности и, главное, желания плыть куда-то вопреки течению, акцент в повествовании резко, почти рывком переключился на Фиону и больше уже никуда не смещался, а лишь оттенялся временами фигурой Джастины О’Нил.

Слышу возмущённый хор девачек: «Кто тут смеет говорить о заурядности Мэгги и о том, что она плыла по течению?!» Отвечаю девачкам: дети мои, а что такого была способна, хотела сделать и сделала Мэгги, что дало бы нам основания видеть в ней незаурядную личность, да ещё и плывущую против течения? Жизненную драму и страдания не предлагать, это не действия. Что Мэгги интересовало в жизни, за исключением лошадиного выгона, всех подряд маленьких детей и Ральфа де Брикассара? Все её способности проявились очень рано, и сколько бы автор, повинуясь моде на мальчишескую женственность, ни подчёркивала — порой совершенно беспомощно, как в эпизоде «семейного совета», устами Падрика — «пацанистость» своей героини, ей так и не удалось сделать из девочки нечто более интересное, чем воплощённую гендерную роль начала XX века. Мэгги была рождена, чтобы стать покорной дочерью, заботливой сестрой и матерью, верной женой и хлопотливой хозяйкой — всем этим она и стала, за исключением верной жены, но к её неверности Люк О’Нил имеет куда большее отношение, чем она сама: будь он нормальным человеком, её жизнь в браке сложилась бы иначе, и стала бы она искать утешения в объятиях его будущего высокопреосвящества — это ещё большой вопрос. Без сомнения, она продолжала бы его любить, но изменить порядочному, деликатному и умному мужу, солгать ему она, мне кажется, не смогла бы никогда в жизни. Более того, порядочному, деликатному и умному мужу она изначально была открыта для любви: размеры сердца вполне позволяли ей любить и мужа (как мужа), и Ральфа (вначале чисто платонически, а потом и вовсе как брата), и одно другому не мешало бы ничуть. Высокая добродетельность истинной жены, сестры и матери была её первым и последним талантом. Раскрыться же в полной мере этот талант, увы, не смог — и у нас нет оснований считать Мэгги незаурядной. Для того, чтобы сделать её примой, Маккалоу следовало написать книгу о счастливой семейной жизни: о том, как Мэгги подворачивается не Люк О’Нил, а какой-нибудь аналог Падрика Клири, — всякий другой сценарий неизбежно приводил к утрате личностного потенциала Мэгги и выдвижению на первый план её душевных терзаний, то есть именно что к дамскому роману.

Не вышло дамского романа — благодаря, как я уже сказала, Фионе. Понимать это в том смысле, что у Фионы не было душевных терзаний, а была одна сплошная бестрепетная самореализация, разумеется, не стоит. Но эта женщина, в отличие от Мэгги сделала свою судьбу сама, и именно об этой, самостоятельно сделанной судьбе, нам и повествует роман Маккалоу.

В сущности, Фиона — человек изначально гадкий и чёрствый. Быть зацикленной на своей, ах, беспредельной трагедии до сорока с лишним (или чуть не до пятидесяти?) лет, не обращая внимания на то, сколько неподдельного горя и бед доставляет эта зацикленность близким, да ещё и полагать свой психоз достоинством, вроде непреклонного, ОМГ, смирения перед тяжким бременем, выпавшим на долю, — такое, конечно, не всякий асилит. Пожалуй, Мэри Карсон это было бы под силу, ну, и всё, наверное. Мэгги, как я уже выше писала, при приличном муже относилась бы к миру куда добрей.

Но как бы ни была Фиона гадка и черства, а дурой её назвать не получится ни при каких условиях. И вот вопрос: неужели она не могла предвидеть последствия рождения Фрэнка? Неужели думала, что родичи, для которых она, в силу, скорее всего, собственных надменности, высокомерия и душевной глухоты, никогда не была родной, позволят ей вести прежний образ жизни и оставят на прежней ступени социальной иерархии? О том, что Фиона никогда не была родной для своих родителей, свидетельствует, с одной стороны, лёгкость, с которой от неё — единственного ребёнка! — отреклись все, за исключением престарелой бабки, с другой — размер приданого (пятьсот фунтов, не считая оставленного бабушкой, — это, с учётом состояния Армстрогнов, свидетельство скорее уж ненависти к дочери), а с третьей — любовь к ней именно бабки, которая, по словам Пэдди, «была сущая ведьма». «Фиа ей была дороже всех на свете», — добавляет он, и мы можем предположить, что норовом Фиона пошла как раз в эту каргу, а для отца с матерью была без малого проклятием, причём с младенчества. Так что я не верю, будто изгнание из семьи Армстронгов оказалось для неё ударом. Будь она любимой дочерью, она была бы вправе ожидать хорошего отношения к себе, но в том-то и беда, что на момент рождения Фрэнка любила её лишь та, которая одной ногой стояла в могиле. И, таким образом, Фиона отлично понимала, к чему надо готовиться. Будьте уверены, и приготовилась загодя (кстати, не без помощи, скорее всего, той же бабки).

Падрик расскажет Ральфу, что взял Фиону беспомощной и ничего не умеющей, но это будет неправда, хоть и не заведомая ложь. Фиона, как нам известно, выйдя замуж, не пожелала знаться ни с кем из тех, кто оказался близок ей по положению. У неё не было ни подруг, ни даже хороших знакомых среди женщин. А между тем она без посторонней помощи родила и удачно (то есть в том числе и без фатальных последствий для собственного организма) выкормила как минимум одного ребёнка, Билла, прежде чем к ней пришёл опыт полностью автономной жизни. Это означает, что в доме родителей, она не теряла даром времени, а готовилась к предстоящим испытаниям, в том числе, используя как макет Фрэнка (благо, при опытных няньках и мамках в беду не попадёт), училась кормить младенца, нянчить его, пеленать, купать, развивать, наблюдать за состоянием его организма. Большего она не могла сделать чисто физически: Армстронги не допустили бы её до настоящей практики, пока она живёт с ними («В доме она, понятно, ни до какой работы не касалась»), — но я уверена, что за работой швей, горничных, прачек, вязальщиц, стряпух, дворников, садовников и прочих полотёров она как минимум внимательно наблюдала, да ещё и активно консультировалась с бабкой, которая была, по-видимому, дочерью с одной стороны Родерика Армстронга, в прошлом уголовника, а с другой — маори и могла передать внучке как минимум известный ей опыт собственных родителей.

Почему я так думаю? Дело в том, что муж, для которого крайне важно разделение труда между мужчиной и женщиной (а автор именно эту черту Падрика неоднократно подчёркивает вкупе, кстати, с простодушием), никогда не смог бы научить жену содержать дом, да ещё и многодетный, в том идеальном порядке, в котором он содержался при Фионе. Максимум, что он мог — это объяснить ей самые-самые основы, а это в отсутствие, повторяю, подруг и добрых приятельниц означает, что львиная доля знаний по части домоводства и выживания в экстремальных условиях была усвоена Фионой ещё в родительской усадьбе. Фактически, к тому моменту, как Падрик женился на Фионе, ей не хватало только практического опыта, теоретических знаний было вполне достаточно.

Было достаточно так же знаний о финансовой стороне жизни. Падрик ничего не говорит насчёт обучения Фионы домашней бухгалтерии, а было бы странно, если бы в семье, где жёстко соблюдается разделение труда, бытовыми расходами заведовал бы мужчина. «У меня отложено», — говорит Пэдди, когда встаёт вопрос об оплате проезда в Австралию, но это совсем не те деньги, которые предназначены для покупки муки, сала и шерсти. Такие деньги находились в распоряжении Фионы — и мы с полной уверенностью можем предполагать, что так было с самого начала. Она уже в юности умела грамотно распределять средства.

Прекрасный вкус миссис Клири автор едва ли не в подкорку читателю вдалбливает и не останавливается на этом пути ни перед чем, включая даже и нарочито утрированную антитезу в лице Мэри Карсон. Мэри сама, конечно, из простолюдинок, да к тому же рано потеряла мужа — единственного, судя по всему, человека, который мог бы привить ей изящество, но женщины с таким жизнелюбием и волей к власти, как у Мэри, да ещё с такой внешностью, которая может стать конвертируемой валютой, обыкновенно и сами стремятся к компетентности в эстетических вопросах, так что отсутствие вкуса у Мэри — это, конечно, не что иное, как неуклюжий авторский реверанс в сторону Фионы.

Что такое вкус в вопросах домоводства? В первую очередь это умение правильно распоряжаться продуктами питания, как ни странно это прозвучит для людей, никогда не размышлявших над этим вопросом. Вкус в целом называется вкусом именно потому, что прямо относится к еде, еда же получается вкусной оттого, что соблюдаются не столько правила её приготовления (в некоторых случаях никаких правил не существует — например, многие виды салатов можно резать как попало), сколько, главным образом, пропорции ингредиентов. Вот к пропорциональности, гармоничности сочетаний вкус и апеллирует. И это то, чему Фиону учить опять-таки не пришлось, оно было в молодой женщине изначально. Пэдди, скорее всего, обучая жену стряпне, лишь объяснил ей, как развести огонь под плитой и в какой момент класть в воду мясо, в какой — овощи, а в какой — соль, остальное Фиона сделала сама.

Наконец, главное — она умела читать, за ней дали приличное, по рассуждению бедняка, приданое, и Пэдди не был скуп. У них в доме был целый большой географический атлас — роскошь даже по современным меркам: не всякая семья сегодня может позволить себе расходы на приличную картографию. А атлас, имевшийся в доме Фионы, приходилось раскладывать на полу — можете себе представить, сколько он приблизительно стоил. Так вот, будьте уверены, поваренные книги и прочие пособия до домоводству были главным чтением Фионы в первые годы замужества.

И я имею наглость пойти в своих предположениях даже дальше: ей была изначально неинтересна жизнь, уготованная по факту рождения; вплоть до встречи с Пакехой она искала возможность улизнуть в жизнь «настоящую», в ту жизнь, которую делают своими руками. Вряд ли эти желание и поиск были осознанными. Осознанными были смертельная скука и чопорная протестантская холодность родителей. Скорее всего, был и какой-то эпизод детства, раз навсегда поставивший между Фионой и её родителями непреодолимую преграду настоящей вражды, которая лишь не афишировалась (и которая, вероятно, как раз и приблизила её к бабке). Остальное оказалось плодом работы той части головного мозга, над которой мы не властны. И неспроста на роль прекрасного рыцаря на белом коне и отца Фрэнка был выбран Пакеха — заведомо недоступный. И неспроста Фрэнк родился вне брака — заведомым бастардом. Фиона со своим расчётливым, не по-женски жёстким умом вполне могла бы подождать с рождением Фрэнка до замужества. Однако все обстоятельства как будто нарочно сложились таким образом, чтобы мисс Армстронг никогда не смогла пойти стопами своих родителей.

Жизнь интересовала Фиону постольку, поскольку позволяла действовать. И в этом смысле Фиона оказалась на высоте задолго до того, как «украла» Фрэнка у возлюбленного и окончательно отрезала себя от мира, в котором воспитывалась. Мне даже кажется, что и вариант замужества, прежде чем предложить его отцу Фионы, бабка, эта «сущая ведьма», вначале обсудила с самой Фионой. Таким образом, на усмотрение отца была оставлена только кандидатура — как раз то, в чём, обладая определённой волей и теоретическими познаниями, можно довериться случаю.

«Я очень несчастная женщина», — говорит Фиона дочери на закате лет. Нет сомнений, она говорит правду. Вот только забывает добавить: «И меня это не волнует абсолютно, потому что я равно способна быть и совершенно счастливой и безгранично несчастной, если имею возможность вылепливать свою жизнь сама». Она принадлежит к тому типу людей, для которых эмоциональное состояние не значит ничего, зато очень много значит реализация волевого потенциала (который, как правило, могуч и стабилен).

Но судьба Фионы и её характер совсем не так интересны для меня лично, как её влияние на окружающих. Вот это влияние — мощное, всегда судьбоносное и редко положительное — я и хочу рассмотреть в следующем постинге.

Примечание для тех, кто читает меня недавно: однажды я уже пообещала продолжить «в следующем постинге» большую тему, начатую не менее, а то и гораздо более бодро. Не продолжила по сию пору (хотя и имею намерение продолжить в свой час — вот только неизвестно, когда этот час наступит). Так что с обещаниями подобного рода я зареклась раз навсегда. «Хочу продолжить» и «непременно продолжу», таким образом, не синонимы. Просто я действительно этого хочу и, если получится, обязательно продолжу.

Волшебная сказка как пособие для современного писателя

2009-06-21T16:39:00.002+03:00

И. Билибин. «Баба-яга»
Не устану признаваться в любви к двум гениальным людям — Уильяму Шекспиру и Владимиру Проппу. Но если Шекспиру я в своих журналах уделила уже довольно много внимания (и ещё уделю, дайте срок), то Проппа упоминала, кажется, только однажды или дважды, да и то вскользь. Ужасная несправедливость, которую я сегодня попытаюсь отчасти исправить, воспользовавшись случаем.

Формула «в некотором царстве» указывает на пространственную неопределённость места действия. Такая вступительная формула характерна для русских сказок. В сказках других народов этому соответствует неопределённость во времени: es war einmal (немецкое «некогда было»); once upon a time (английское «однажды, в некоторое время»); il y avait une fois (французское «однажды было»). Такая форма изредка имеется и у нас: «В старые годы стояла одна деревушка» (Аф. 149), но такая формула отдаёт книжностью и скорее свойственна легенде, чем сказке, вступление же «в некотором царстве» характерно именно для волшебной сказки и как бы подчёркивает, что действие её совершается вне времени и пространства.

В.Пропп. «Русская сказка». М., «Лабиринт», 2005. С. 190.

Интересно, да? Сейчас будет ещё интересней.

Я давно уже обратила внимание, что все попытки «привить» приключенческую и фантастическую литературу на русскую почву оканчиваются провалом (только, пожалуйста, не путайте приключения и фантастику с историческим романом и мистикой — это всё-таки разные направления). Вот переводы на русский язык — всегда пожалуйста, очень органично смотрятся. Пересказы — вообще любимое занятие наших «приключенцев» и тоже воспринимаются читателем благосклонно. Повествование о приключениях «ненаших» героев, написанное русским автором, — тоже не вопрос: не приветствуется (в первую очередь почему-то самими писателями, которые отчего-то полагают, что это не приветствуется нашими читателями), да, но не неестественно. А вот «Гардемарины» оказались курьёзной тенью «Мушкетёров» — самый яркий, наверное, пример — и вовсе не потому что плохо написаны (нормально они написаны, на самом деле, особенно если сравнивать с нынешней графоманью), а потому что в них нет художественной правды, ориентиром в которой для приключенческой литературы является народная волшебная сказка: «некоторое царство» русской сказки подменено исторической Россией.

Приключенческая или фантастическая книга на русском языке окажется хороша и будет читаться непринуждённо только в том случае, если её завязка начинается не в России (а это значит, что герои во многих случаях не должны носить русские имена — очень важный момент для современного человека, который точно знает, что культурные отличия между нашим и другими государствами есть, и в особенности для современного авторского произведения, где зачастую смешно и неуместно давать открытым текстом вводные как про «некоторые царства», так и про конкретные названия «некоторых царств»). Совершенно не важно, на каком языке эта книга написана в оригинале, на русском или же на нерусском, важно одно — отстранённость от русской почвы в завязке. Только в этом случае, повторяю, произведения приключенческой и фантастической литературы выглядят в нашем сознании органично.

Исключение составляет, пожалуй, только приключенческая и фантастическая литература советского периода: «Старик Хоттабыч», «Приключения Карика и Вали», «Понедельник начинается в субботу» и т.п., — однако давайте не будем забывать, что советское государство само по себе стало из ряда вон выходящим и человеку, воспитанному в русской традиции в СССР, не составляло труда переложить на советское семантическое поле все те функции, которые в народных сказках выполняло «некоторое царство». Фактически, СССР стал для русской литературы первым и пока что последним за всю её историю шансом «вписать» в себя приключения и фантастику по западному образцу, то есть с завязкой в родной стране читателя.

Момент после выхода из дома — самый напряжённый, самый острый для героя в ходе действия. Он уходит наугад, не зная ни пути, ни цели. Он идёт «куда глаза глядят». Именно здесь чаще всего применяется формула «Ехал близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, не так скоро дело делается, как сказка сказывается» (Онч. 8). Герой брошен на произвол судьбы и иногда даже впадает в отчаяние и плачет. Формула «Скоро сказка сказывается» интересна в одном отношении: она как бы подчёркивает нереальность времени, в котором совершается действие. Оно не может быть исчисляемо и никогда не исчисляется реальными сроками дней, недель, лет.

Композиция, следовательно, не развивается логически. В данном месте цепь как бы порвана и последующее не подготовлено предыдущим. Здесь арена для проявления случайности. Эта случайность в значительной степени определяет собой характер фантастичности волшебной сказки. Теоретически количество возможных форм дальнейшего развития бесконечно. Что произойдёт дальше? Писатель мог бы дать волю своей фантазии, и если бы мы нашли сотню или тысячу писателей, которые не знали бы народной сказки, и сказали бы им: «Сочините продолжение», то вся сотня или тысяча писателей сочинила бы разное.

Но в народной сказке не так. В народной сказке есть закономерности, за пределы которых народ не выходит. Если же есть случаи выхода за пределы этих закономерностей (например, у грамотных или начитанных сказочников), то такой выход — не достижение, а наоборот, — нарушение сказочной эстетики.

Из тысячи возможных случайностей всегда наступает только одна, но формы её чрезвычайно разнообразны. Мы рассмотрим некоторые из этих форм.

Композиция волшебной сказки определяется наличием двух царств. Одно царство — то, с которого сказка начинается: «В некотором царстве, в некотором государстве». Есть сказители, которые прибавляют: «…а именно в том, в котором мы живём».

С. 195-196.

Тут можно поймать меня за язык: мол, неправда твоя, очень даже «привита» на нашу почву приключенческая и фантастическая литература. Но подумайте вот над чем: почему эти сказители, которые добавляли «…а именно в том, в котором мы живём», не выкидывали формулу «В некотором царстве», не заменяли её ложащимся на язык «Было это в давнюю пору», а именно уточняли место действия?

Ведь чего уж проще, казалось бы, взять да и подменить одну формулу другой, да? Ан нет, упорно талдычили: «В некотором царстве» и даже не заикались про «давние поры» и тем более «были». Почему?

Выше Пропп объяснил, почему: потому что в русском языке формула «Было это в… годы» соответствует легенде (сказу, были и т.п.), а не волшебной сказке. Приключения же и фантастика укореняются, в отличие от мистики и исторического романа, не в легендах, а в волшебных сказках — и от формулы «В некотором царстве» нам никуда не деться, и сколько бы отдельные продвинутые сказители ни пытались уточнять: «…а именно в том, в котором мы живём», расслышано будет всё равно «некоторое», а не «то, в котором мы». Ибо там хорошо, где нас нет, и это даже в анекдоты попало.

Не прижилось у нас, одним словом, уточнение. Некоторое царство осталось, а вот то государство, в котором мы живём, исчезло. Нарушает сказочную эстетику. Забавно, правда?

Этому царству противопоставляется другое, которое находится «за тридевять земель» и которое называется «тридесятое государство». Баба-яга — страж границы, она охраняет вход в тот далёкий мир. Вход идёт через её избушку. За пределами её — тёмный лес (избушка стоит на краю леса) и тридесятое царство. В больших, длинных сказках, в которых героя ждёт множество приключений, с того момента, когда он достигает избушки, меняется стиль сказки. Начало сказки бывает реалистическим (за исключением фигуры старого царя): мужики и бабы, изба, семейная жизнь и семейные нелады, косьба и другие сельскохозяйственные работы. С этого же момента властно вторгается сказочная фантастика, реальный крестьянский мир забыт. Что же происходит в избушке?

В этой избушке обитает яга. Яга — очень сложный и далеко не однозначный персонаж. <…> Сравнительное изучение этого образа показывает, что яга охраняет границу иного царства и вход в него. Она пропускает только достойных. <…>

Это доброжелательный тип яги — дарительницы и советчицы. Она указывает герою путь. Отныне он знает, куда идти. Иногда она дарит герою волшебного коня или орла, на которых герой улетает в тридесятое царство.

В этом основная функция яги с точки зрения развития действия. Она дарит герою волшебное средство или волшебного помощника, и действие вступает в новый этап.

<…> Встреча с дарителем — каноническая форма развития действия. Он всегда встречен случайно, и у него герой выслуживает себе или как-нибудь иначе добывает волшебное средство. Обладание волшебным средством предопределяет удачу и развязку. Дарителем выступает яга и в тех случаях, когда к ней попадает падчерица. В этих случаях, однако, непременно имеется и чрезвычайно усилен момент, который прослеживается и в «мужских» сказках [в сноске: «Где герой — мужчина» — Sch.], но в менее ярких формах, — момент испытания. Яга испытывает героя или героиню. Если сказка «женская», испытание носит характер домашних работ: убрать постель, взбить перину, наносить воды, истопить печь и т.д. Дары в этих случаях не носят волшебного характера, а представляют собой материальное богатство. Сказка кончается награждением. Падчерица возвращается домой.

Несколько иной тип яги мы имеем в тех случаях, когда она сама затаскивает к себе в избу детей или когда к ней попадают заблудившиеся дети. Она хочет их изжарить и съесть. Дети всегда спасаются, иногда засовывают её в печь и, убегая, прихватывают с собой волшебное средство, спасающее их от погони, а иногда и какие-нибудь сказочные богатства.

С. 196-197.

Вот здесь можно очень много комментировать, но я хочу пояснить специально для нынешних писателей, графоманов и к ним приравненных странное, на первый взгляд, поведение бабы-яги в отношении детей и взрослых. Мужиков и невест-падчериц она встречает с распростёртыми объятиями и сразу же предоставляет им возможность заслужить подарок, а вот детей жрёт без разговоров — и хорошо, если ребёночек попадётся сообразительный. С чего бы вдруг такой шовинизм?

А шовинизм тут с того, что для ребёнка встреча с бабой-ягой — это акт подростковой эмансипации. Этим актом инициируется отрок — тот, кто имеет право попробовать стать взрослым: человек, здоровый умом и телом (до той степени, которая позволяет решать сложные задачи; то есть некоторая доля юродивости и увечности может присутствовать, но не должна сказываться на естественных возможностях и инстинктах фатальных образом).

В следующей сказке — уже не «детской», а «мужской» или «женской» — тот же самый отрок или та же самая отроковица придёт к бабе-яге уже как претендент в мужья или в жёны. И баба-яга встретит его уже по-другому: ага, лицо знакомое, подростковую инициацию прошёл, значит, и ей самой настала пора выходить из роли экзаменатора (вредителя) и входить в роль учителя (дарителя).

Страж миров: между детством и юностью, между юностью и возмужанием и между возмужанием и зрелостью (не в виде бабы-яги чаще всего, а в виде помощника, дарующего бесплодным родителям волшебное семя, из которого рождается ребёнок, — однако суть бабы-яги никуда не девается). Волшебная сказка вынесет за скобки две инициации, в которых баба-яга принимает участие, — это инициации в старика и в покойника. Они так и останутся в мифах (подчёркиваю: в том виде, в котором есть место проводнику между мирами, потому что мотивы старения и смерти сами по себе в волшебных сказках есть — отлично проработаны, особенно в виде смерти старых родителей и оживления молодого героя после смерти в бою), а вот для приключенческой и фантастической литературы именно здесь появляется лазейка для создания нового. Я имею в виду, принципиально нового. Пожалуйста, если вам действительно хочется писать интересные книги, обратите на это внимание.

Сказочная композиция в значительной степени построена на наличии двух миров: одного — реального, здешнего, другого — волшебного, сказочного, Т.е. нереального мира, в котором сняты все земные и царят иные законы.

Хотя этот иной мир очень далёк, но достичь его можно мгновенно, если обладать соответствующими средствами. Конь, орёл переносят героя через леса и моря, или он улетает на ковре-самолёте, или на воздушном корабле, или на лодочке, которая летит по воздуху. Быстрота полёта особенно подчёркнута, когда героя несёт на своих плечах чёрт, леший или какой-нибудь невидимый дух. Тогда от ветра слетает шапка.

<…> Во всех случаях иное царство мыслится как дальнее, что иногда подчёркивается деталями (железная обувь и проч.). <…>

Тридесятое царство никогда конкретно не описывается. Внешне оно ничем не отличается от нашего. Там «свет такой же, как у нас; и там поля, и луга, и рощи зелёные, и солнышко греет» (Аф. 222). Иногда это царство представлено городом. «Вот и сине море — широкое и раздольное — разлилось перед нею, а там вдали как жар горят золотые маковки на высоких теремах белокаменных» (Аф. 235). И тем не менее оно всё же «другое». В нём правит грозный царь или царь-девица. Не всегда оно населено людьми: это иногда «змеиное» царство. Похитители девушки — орёл, сокол, ворон — уносят её в свои птичьи царства, медведь — в медвежье царство и т.д. Здесь герою придётся встретиться с похитителем или обладателем искомого им предмета или человека. Здесь находится его антагонист и здесь же — предмет его поисков. <…>

Здесь герою предстоит выдержать бой со своим противником. Наиболее яркая форма его — змееборство. Мотив змееборства международен, но русская сказка содержит его в очень яркой и сравнительно развёрнутой форме. Победа над змеем также не была бы возможна без помощника или волшебного оружия. Змея часто топчет своими копытами конь.

С. 206-207.

Ну, это я оставлю без комментариев, исключительно из любви к змейству. :)

Резюме несостоявшейся беседы

2009-05-19T05:55:00.001+03:00

Ну, вот, прочтя «Конец детства» Кларка, я поняла наконец, отчего считаю книги Стругацких плохими. Я думала, что мне для обоснования своего отношения к ним придётся писать телегу за телегой, но всё оказалось намного проще, и я могу просто подытожить.

Кроме неизбывной рефлексии — нашей национальной эмблемы — в книгах Стругацких нет ничего своего. Идеи, мысли, темы и проблемы (и даже во многом интонации) — всё это не Стругацкими рождено и не Стругацкими оформлено. В одном-единственном «Конце детства» Кларка (1953 г., на минуточку) — книге, кстати, откровенно скучной и безобразно наивной, по нынешним меркам, — сведены едва ли не все прочитанные мною когда-либо произведения наших т.н. лучших фантастов, за исключением — удивительно, правда? — «Понедельника…» и «Трудно быть богом» (а я-то ещё всё думала, почему именно эти книги кажутся мне вполне приличными, хотя казалось бы). Во всяком случае и «Пикник…», и «Град…», и «Хромая судьба» со всеми её «Лебедями», и ХВВ, и даже «За миллиард лет…» — все они угадываются в «Конце детства» без малейшего напряжения головного мозга, просто как есть, и закрываешь книгу ты в полной уверенности, что асилил всё собрание сочинений Стругацких разом. Перевод Норы Галь становится последним штрихом в этой издевательской для наших мэтров картине.

Люди, я в ахуе. Но я в ахуе не от собственно увиденного, нет, а оттого, что мне, человеку, не считающему себя любителем Стругацких и вообще фантастики (вот, например, Кларка я до сегодняшнего дня просто даже ни разу не открывала), совершенно очевидно то, о чём молчат т.н. любители Стругацких и вообще фантастики. Почему они молчат? Они что, слепы? Или прямое заимствование проблем, идей и тезисов считается признаком хорошего тона и подразумевается по умолчанию? Или литература сильна аккурат повторением одного и того же в разных декорациях? Давайте тогда считать верхом творческого мышления попугайку Врочека про Сирано. Почему Стругацким можно, а Врочеку нельзя?

Или для фантастики, в отличие от всей остальной литературы, подобные заимствования не имеют значения, а имеет значение только плач над очередной загубленной судьбой? Но зачем тогда называть книги, в которых главное — плач, романами, повестями и рассказами? Давайте называть их как в старину, плачами — вполне внятный и честный лирический жанр без претензий на оригинальность мысли.

Называть фантастическими я бы такие плачи, конечно, не стала, но плачами по несуществующему поводу — почему бы и нет? По-моему, это название вполне отражает всё то, что писали Стругацкие и что пишут сегодня идущие по их стопам.

О-ло-ло, пыщь, пыщь!

2009-05-04T11:17:00.000+03:00

Вот это пишет человек, который не пропустил на моей памяти (т.е. с осени 2004 г.) ни одну «Грелку». Если пропустил какую-то, приношу извинения, на общем фоне азарта эта мелочь потерялась.

Постинг по ссылке, на самом деле, рекурсивный: он о самом авторе (если сравнивать его с нормальными писателями), о «Грелке» в принципе (по отношению к нормальной же литературе) и о современной фантастике в принципе же (по отношению ко всё той же нормальной литературе).

Сейчас смешно вспоминать о том, как пять лет назад я спрашивала автора постинга, на кой чёрт ему этот биатлон. Автор мне ещё тогда, помнится, любезно ответил. Вот такая история. Сам рванул на спортивную лыжню одним из первых — а теперь вопит дурным голосом, что спортсмены житья не дают. Сам себя считает, по-видимому, «суровым бородатым мужиком» и ниибацо охотником. Если же нет, то непонятно, к чему весь этот кипеж.

Бонусом — отрывок из повести Бориса Алмазова «Самый красивый конь» (Карина, вы её наверняка читали. Если нет, восполните пробел, оскоромьтесь. Это нормальная литература, да):

Кого хорошо дразнить, так это Ваську Мослова. Выбрали его председателем, так он теперь ходит важный, даже лицо такое озабоченное делает, как будто занят целый день. A на самом деле лодырь. Вот в прошлом году был председатель Коля Вьюнков, вот это был председатель! И в кино ходили, в театр, и газету такую выпустили, нас за нее шестиклассники даже чуть не побили. И в «Зарницу» победили всех. А этот только заседает — по два часа «пятиминутки» длятся. Жалко, Вьюнков с родителями на Север уехал. Вырвал Столбов из тетрадки лист. Стал Мослова рисовать. Голова у Мослова круглая, нос пупочкой, глаза хитрые и бегают, особенно когда струсит. А он все время трусит. То боится, что от старшей пионервожатой влетит, то, что его ребята переизберут. А уши-то, уши! Как это раньше Столбов не замечал. Нарисовал Столбов председателю длинные ослиные уши. И чтобы с зайцем не спутали, решил подпись сделать. Сначала написал: «Мосел-осел!» Посидел, подумал. Неубедительно. Стал стихи сочинять — получилось! Прямо целая басня Крылова:
Наш Васечка Мослов
Осел среди ослов!
В председатели прорвался,
Но ослом, как был, остался!

Сложил карикатуру вчетверо, написал: «Не вскрывать. Совершенно секретно. Пономареву И. Лично» — и послал записку по рядам. Но все смотрели и смеялись.
— Столбов! Повтори мой вопрос и ответь на него.
«Пропал», — подумал Столбов.
Медленно поднялся... И тут прозвенел звонок. Пономарев покатывался со смеху, разглядывая карикатуру. Вокруг него толпились ребята. Вдруг подбежал второгодник Сапогов, схватил карикатуру, захохотал своим дурацким смехом и потащил листок Мослову.
— Во! А? Во! Эта! Портрет! А? Васька покраснел, надулся и пошел на Панаму:
— Твоя работа?
— А что? Тут все правильно написано: «В председатели прорвался, но ослом, как был, остался!»
— Сейчас же порви! На моих глазах порви! — сказал Васька, а сам просто от злости трясется.
— Ты что! — не выдержал Столбов. — Это же произведение искусства! Это же сатирическая графика! Сатира графическая! Она, может, лет через сто будет в музее висеть! Ты, Васька, ее сохрани, через сто лет большие деньги заработаешь.
— Хорошо, — медленно сказал Мослов, — я ее сохраню.
— Носи, Вася, на здоровье! — заорал Столбов и вскочил на парту. Тут в класс вошел Борис Степанович.
— Ясно! — сказал он весело. — Теперь ясно, кто будет парты мыть.
— Да я только вскочил, — возмутился Столбов. — Другие все время бегают!
— Другие будут мыть в другой раз.
— Борис Степанович, вот! — Мослов протянул ему карикатуру. — Вот! — Он
словно гордился. - Вот, оскорбляют... В классе стало тихо.
— Ну, если это тебя оскорбляет... — сказал учитель.
— Значит, ты осел и есть! — крикнул Столбов и захохотал.
Борис Степанович глянул на него внимательно и сказал:
— Кстати, автор этих стихов себя и своих одноклассников тоже считает ослами.
— Это почему же? — удивился Столбов.
— А тут так написано: «Осел среди ослов», и я не понимаю, почему ослов так раздражает, что один из них «в председатели прорвался».

Вот и я не понимаю.

ЗЫ. Чтоб не разводить флуд на тему терминологии. Под выражением «нормальная литература» я подразумеваю то, что сегодня идиотическим образом обозвано большой литературой. Вообще, литература, она одна, если кто не в курсе. Но я пишу «нормальная» и делаю этот постскриптум, потому что толпы людей, соблазнённых в том числе и вами (я имею в виду, всеми вами, кто играет в эти грелки, рекламирует их, обсуждает и т.п.), этого уже не понимают. Они свято уверены, что литература делится на большую и какую-то ещё. Не знаю, на какую. На маленькую, наверно.

«Божественный ветер»

2009-04-24T03:35:00.001+03:00

Камикадзе накануне последнего вылета (кликабельно).
Фото из загашника, к книге отношения не имеет
По следам «Ямато» вкурила сабжевый трактат за авторством Иногути Рикихей и Накадзимы Тадаси. Ниже изложу самое основное — тезисно и местами, возможно, непонятно для людей, книгу не читавших. Таким людям заранее приношу извинения: мне сейчас важно записать кое-какие мысли, а оформлять их в более или менее увлекательный свод… ну, на мой взгляд, авторы этого попросту не заслужили.

Низачот авторам.

Во-первых и в-главных, совершенно не раскрыта тема «недобровольного вступления» в корпус специальных атак. Уклониться от упоминания этой проблемы Иногути и Накадзима не смогли, как ни старались, следовательно, остра она была чрезвычайно. Однако посвящено ей в общей сложности от силы три абазаца.

Я охотно верю, что в октябре 44-го, ещё до финального разгрома японского флота, у отдельных военнослужащих Японии были некоторые (пусть даже и кривые, с точки зрения всякого другого человека) основания считать тактику использования камикадзе целесообразной. Я даже верю, что эти основания служили аргументом для тех, кто не видел в смерти на поле боя заветной цели, но искренне желал победы Японии. Однако в дальнейшем, особенно к лету 45-го, когда исход войны был предрешён окончательно, ни о какой целесообразности не могло уже идти и речи, таранные атаки превратились в чистое самоубийство ради самоубийства. Не понимать этого могли только фанатики, но вот именно фанатикам дополнительные аргументы и не требовались.

Мне кажется, что симпу постигла участь многих исключительных тактик: идеологи движения оказались развращены количеством добровольцев и перестали задаваться вопросами этического свойства.

Парочка цитат, раскрывающих суть насильственного зачисления в ряды камикадзе.

Страница 156:

Люди, бывавшие на нашей авиабазе, часто спрашивали меня: трудно ли отдавать приказ на вылет пилотам корпуса специальных атак? На такой вопрос очень сложно ответить, так как очень сложен сам вопрос. Он очень тяжел и имеет множество аспектов. Отдать приказ на вылет пилоту-камикадзэ было равносильно тому, что приказать: «Иди и умри в бою!» Если бы приказ противоречил желаниям пилотов, он был бы неописуемо жесток. Я не мог бы отдавать приказы, если бы считал, что люди не могут выполнить их.

Страница 207:

На Филиппинах и на Формозе корпус состоял исключительно из добровольцев, их боевой дух был исключительно высок, они просто горели энтузиазмом. Кроме того, в первые дни существования камикадзэ перед корпусом стояла четкая цель — переломить ход битвы в пользу Японии. Сохранялись определенные надежды, что эта чрезвычайная тактика принесет успех. Но теперь огромные соединения В-29, взлетающие с Марианских островов и с материкового Китая, систематически бомбили Токио, Осаку и другие крупные японские города. Эти налеты открыли уже не только перед солдатами, но и перед гражданским населением все ужасы войны.

Чтобы как-то выправить критическую ситуацию, не оставалось ничего иного, как продолжать и наращивать атаки камикадзэ. В таких условиях система добровольной записи в корпус, существовавшая раньше, явно не соответствовала новым требованиям. Армейское командование начало оказывать давление, хотя и не слишком явное, вынуждая летчиков становиться «добровольцами» , поэтому вполне понятно, что изменение обстоятельств привело к изменению поведения людей.

Многим из новичков сначала не просто не хватало энтузиазма, более того, они откровенно возмущались положением, в которое их поставили. Для одних это заканчивалось через пару часов, но другим, чтобы успокоиться, требовались дни и недели. Но после того, как раздражение и обида проходили, пилоты начинали испытывать душевный подъем. Затем, когда происходило обретение мудрости и дух полностью очищался, люди понимали, что они живут ради смерти и обретают бессмертие.

Фактически, командиры смертников были озабочены исключительно сохранением своего душевного равновесия. Никаких особенных фокусов для этого не требовалось, а требовалось только добровольное согласие пилотов на самоубийство. При таком подходе к вопросу проблем не могло возникнуть в принципе: человека достаточно довести до полного безразличия к собственной судьбе — и он согласится на что угодно. Для народа, веками культивировавшего ничтожество отдельно взятой личности, задачка, в сущности, плёвая. Именно так и стали поступать с людьми, без вины приговорёнными к смерти, когда количество добровольцев пошло на убыль.

Авторы книги дипломатично называют эту практику обретением мудрости и полным очищением духа — так, словно бы окружающие не принимали в этом «очищении» никакого участия и всё зависело от одного лишь обречённого собственной персоной. Они никак не описывают этот процесс, никак не комментируют его и вообще стараются по возможности избегать этой темы. В результате создаётся впечатление, что книга написана наполовину и что вторую половину читателю предлагается дописать самостоятельно.

Это всё, повторяю, во-первых и в-главных, а есть ещё и относительно второстепенные замечания.

Так, книга, несмотря на заявление авторов о том, что её следует рассматривать как «просто описание и памятник отважным людям», представляет собой настойчивую попытку романтизации таранных атак, предпринятую в ответ на критику здравомыслящих людей как в Японии, так и по всему миру. Если нет, то остаётся непонятным, почему гг. Иногути и Накадзима ни разу не задаются вопросом о существовавших альтернативах, ни разу не пытаются анализировать действия командования, зато сплошь и рядом восхваляют адмирала Ониси — «отца» камикадзе — и его ближайших соратников. Полёту на тот свет адмирала Угаки посвящена целая отдельная главка, в которой Угаки представлен как герой, поражающий облое чудище, а о том, что его эпохальная «таранная атака» оказалась в действительности атакой бабочек на голых скалах, мы узнаём только из маленького комментария: «в американских документах нет никаких упоминаний об атаках камикадзэ 15 августа 1945 года».

«…мы ни в коем случае не утверждаем, что одобряем решения и действия адмирала Ониси. Это очень больной вопрос, мог ли он сам оправдать собственные действия. Вопрос слишком сложный, и не следует искать ответ на него на страницах этой книги», — заявляют авторы в предисловии, однако с первых же страниц книги начинают восхищаться как личностью Ониси, так и всем, что к этой личности прилагалось, вплоть до предсмертного стихотворения. «…после смерти адмирала Ямамото он остался ведущим японским специалистом по морской авиации. И в этом качестве его жизнь и смерть являются примером для подражания, выдержанным в лучших традициях Императорского Флота», — что это, если не утверждение тактики таранных атак как примера для подражания? Ведь именно в качестве ведущего японского специалиста по морской авиации Ониси и выступал, когда внедрял симпу сначала на Филиппинах, а потом и повсеместно.

С другой стороны, говоря о критиках камикадзе, авторы заявляют, что зарубежная критика «является схоластической», а японская исходит в основном от «слабо информированных людей», «со стороны» наблюдавших «жестокий кризис». Остаётся непонятным, что имеется в виду под выражением «наблюдавшие со стороны»: эмигранты? люди младшего поколения? члены императорской фамилии? Ведь остальные японцы были вовлечены в упомянутый кризис самым непосредственным образом.

Особенно смешно читать такие заявления на фоне приведённых высказываний адмирала Судзуки. По-видимому, он был наиболее слабо информированным человеком, а кризиса в глаза не видел, иначе не написал бы, что «атаки камикадзэ… стали ясным доказательством… страха перед поражением и неспособности изменить ход войны другими средствами».

Не может так же не изумлять убожество аргументов, к которым прибегают Иногути и Накадзима. Например, оппонируя вышеупомянутому Кантаро Судзуки, авторы пишут: «Все, что сказал адмирал Судзуки, является чистой правдой. И все-таки мы не можем согласиться с тем, что он предлагает. Может, мы и предпочли бы последовать его рекомендациям относительно того, что следует делать хорошему командиру, однако чрезвычайные обстоятельства делали использование обычной тактики бессмысленным». Апелляция к неким чрезвычайным обстоятельствам прошивает всю книгу насквозь, как буквально пулемётная очередь, и оправдывается ими всё, вплоть до отсутствия активности головного мозга. Понять же, в чём эти чрезвычайные обстоятельства заключались, не представляется возможным ввиду отсутствия не только их сравнения с любыми другими, но даже и мало-мальски внятного изложения их чрезвычайной сути. Вот настолько они, по-видимому, были чрезвычайными — ни в сказке сказать, ни пером описать.

Это то, что касается самого талмуда. Но меня, как русскоязычного читателя, занимает ещё вот какой вопрос: почему из всего массива изданной в Японии литературы о камикадзе (а наверняка такой массив имеется) для перевода на русский язык была выбрана именно эта — весьма одиозная (я бы даже сказала тенденциозная) и к тому же очень старая (1957 года издания) — книга? Это ведь не мемуары (несмотря на то, что работа вышла под обложкой мемуарной литературы). Это самая настоящая агитка в оправдание практики человеческих жертвоприношений. А я бы, например, с гораздо б́ольшим интересом прочла работу того самого г. Итиро Оми, который упомянут на стр. 251 в связи с тем, что на протяжении 4,5 лет ездил по стране и собирал свидетельства рядовых участников событий. И ту работу адмирала Судзуки, которую критикуют авторы «Божественного ветра», я бы тоже не отказалась прочесть. Но вот вопрос: где они, эти работы? Почему вместо фактов и их анализа нам подсовывают доктрину в упаковке воспоминаний?

Вот этот вопрос меня очень интересует. И очень жаль, что ответ на него мне не дадут ни издательство АСТ, ни переводчик А. Больных.

ЗЫ. Редактор, убей сибя апстену срочно.

ЗЗЫ. Пользуясь случаем, пиарю сайт «Военная литература», в библиотеке которого я откопала сабжевую книгу.

«Ямато»

2009-04-19T06:10:00.005+03:00

Некогда arstmas задал мне тему для игры в ассоциации — «Япония». Выстроить ассоциативный ряд я оказалась не в силах и написала примерно так: поскольку я очень далека от этой страны, то ни с чем вразумительным она у меня не ассоциируется, и максимум, что я могу связать с ней, — это небольшое и не слишком вожделенное путешествие.

Так вот, сегодня я хочу не то чтобы восполнить пробел по части ассоциаций, а просто попытаться некоторым образом осмыслить кое-какие элементы японской культуры. И тут надо очень кстати заметить, что я удостоилась посмотреть героический японский эпос ~~«Я таки сука ниибацо»~~ «Ямато» (2005), после которого мне многое открылось.

На самом деле открылось мне в таком количестве, что я даже не знаю, за что хвататься. Начну, наверное, с того, о чём дальше можно будет уже не упоминать и что собственно Японии не касается. Я имею в виду ~~перевод~~ надмозг.

Я не знаю, шёл этот фильм в российском прокате или нет, но у нас почему-то оказалась копия, переведённая кустарным способом. Нынче это, наверное, редкость, и, наверное, надмозг знал, что следующая подобная возможность представится ему уже нескоро. Именно поэтому, как мне кажется, он задался специальной целью не щадить ни себя, ни зрителя. В результате его титанического труда на экране появились:

— крейсер «Ямато», как-то раз принявший на борт водоизмещение три тысячи тонн;
— географическая параллель «тридцатая ширина»;
— главный моряк;
— электрокомната;
— отсек под названием «бойлеры»;
— корабли простого назначения;
— морские торпедные самолёты;
— лодка, преследующая «Ямато» «прямо чётко в фарватере»

и прочие «нераскодированные передачи данных», полные неописуемого волшебства и изящества. С точки зрения перевода, фильм, одним словом, алхимический буквально. Апофеозом его стала фраза: «Мне тоже не очень хорошо» из уст матери, убивающейся по погибшему сыну.

Это, вот, что касается надмозга.

И ещё буквально в двух словах скажу о манере японцев выражать эмоции. Манера японцев выражать эмоции (а в особенности мимика) — это отвал башки как есть, с ней никаких дополнительных надмозгов не надо.

Вот, а теперь переходим к Японии, которая показана в фильме «Ямато».

I

Прежде всего, надо сказать о японском героизме. Меня эта тема интересует довольно давно, буквально с тех пор, как я прочла — в русском, естественно, изложении — трактат какого-то японца о самурайской чести. Ещё тогда, знакомясь с основами бусидо, я заподозрила неладное. Просмотр фильма «Ямато» лишь усугубил мои подозрения.

Если очень кратко, то в фундаменте японского героизма лежит активное созидание безвыходной ситуации. Такое впечатление, что каждый японец рождается с изначальной установкой на то, что ему (лично, собственными руками) следует сформировать вокруг себя такую реальность (aka «судьба»), которая гарантированно не оставит ему шансов на выживание. И я сейчас не про то, как потерявший брата кадет или раненый матрос отказались использовать представившуюся им законную возможность избежать самоубийственного похода. Нет, вот в их-то поведении как раз ничего специфически японского не наблюдается (да и само поведение отнюдь не самоубийственно, если на то пошло). А я про то, как японцы ведут себя в ситуациях, когда до героического конца ещё жить и жить.

Вот, например, учения. Инструктор наставляет кадетов (кавычки тут и ниже условны, само собой, и не забудем к тому же о надмозгах, но смысл реплики, судя по контексту, передан более или менее адекватно): «Если вы среагируете на самолёт противника слишком медленно или если у вас заклинит орудие, вы погибнете. Но мёртвые не умеют сражаться, поэтому сражайтесь, пока живы».

Бдыщ! — это улетел в стратосферу мой мозг, попытавшийся найти во фразе инструктора смысл и логику. Казалось бы: если медлительность людей и неисправность орудий приводят к гибели, значит, надо приложить все силы к тому, чтобы кадеты научились действовать быстро, слаженно и без ошибок. Желательно так же развить в них смекалку на тот случай, если орудие всё же заклинит. Ну, логично, да? Нет, говорят японцы. Если орудие заклинит, исправить ситуацию будет не во власти человека. Так что главное — это просто знать о неизбежной гибели при медлительности или отказе орудия.

Напрашиваются законные вопросы: 1) почему человек окажется бессилен, если орудие заклинит? 2) чем поможет кадетам знание о неизбежной гибели? Ответы на оба вопроса считываются из контекста: 1) потому что; 2) вопрос не имеет смысла. И вообще, для нормального японца жизнь ценна и интересна не разнообразием ситуаций, не новизной впечатлений и не бесчисленным количеством открытий, а агрегатным состоянием, помогать которому — нонсенс.

Фьюить! — это просвистели вдогонку за вынесенным мозгом его остатки, застрявшие в ушах.

Или вот, предположим, сама трёхствольная 25-миллиметровая зенитка. Вокруг неё суетятся девять (ещё раз прописью: девять) штатных человек, не считая палки гаишника. Девять военнообязанных рыл на одну маленькую установку, из них один гаишник, ага. Когда их показывают всех вместе (особенно с палкой), создаётся впечатление, что их основная задача — маскировать собою орудие. При этом снаряды подаются вручную, и с этими снарядами все носятся прямо по палубам, которые обстреливаются с самолётов. К слову, на этих же палубах, непосредственно под ногами у кого ни попадя, ~~валяются~~ складированы ещё какие-то снаряды. В результате американцы бомбят японцев если не их же боезапасом, то как минимум скопом.

И вот такое там всё, вплоть до практики бросать наблюдение за противником и разворачиваться к приборам задницей, если на мостике появляется капитан. «Избушка-сан, повернись к капитану передом…»

Смотреть на это мне было отчасти утомительно, а отчасти удивительно и чрезвычайно интересно. Непрерывный театр абсурда — вот примерно так я могу охарактеризовать японский героический пафос. При этом видно, что в массе своей японцы неглупы, отважны, работящи и весьма ухватисты. Тем больше удивления вызывает абсолютная бестолковость их действий и категорическое нежелание осмыслить происходящее в пользу правильных выводов. Какой-то проблеск массовой рефлексии появляется только в эпизоде драки накануне последнего боя «Ямато». Всё остальное время думает в фильме исключительно один лишь старшой по камбузу, Мориваки Шохачи.

Оказывается, кок — харизматическая фигура и у японцев тоже…

II

С разговора о коке, который представляет собой антитезу всем прочим, мне хотелось бы начать разговор о японской культуре. Вначале рассмотрим собственно антитезу.

«Если никто не захочет жить, к чему тогда наша жертва?» — вот вопрос, которым до Мориваки, если судить по фильму, не задавался, похоже, ни один японец. После Мориваки этот вопрос хорошенько разжуёт политрук, и мы ещё к этому вернёмся. Но политрук окажется всё-таки вторым, а вот инициирует тему именно старшина Мориваки. Удивительно, да?

Давайте поглядим на кока более пристально. Сразу бросается в глаза его положение: камбуз и госпиталь в любой системе всегда на особицу. Далее, Мориваки по складу ума и характера не похож на всех остальных ни прямо, ни криво.

Во-первых, он постоянно пытается кого-нибудь вытащить из той мясорубки, в которую угодил «Ямато». Именно с ним связаны все эпизоды, где участники боевых действий (как будущих, так и уже свершившихся) получают шансы на спасение. В какой-то момент создаётся впечатление, что Мориваки пришёл на «Ямато» исключительно затем, чтобы списать на берег как можно больше народу, а в сцене, когда он открытым текстом предупреждает своих ребят: «Япония проиграла, так что валите отсюда при первом же сигнале», — он вообще выглядит диверсантом.

Во-вторых, Мориваки — один из тех немногих, кто сумел выжить после гибели «Ямато». При этом он, в отличие от всех уцелевших, спасаться не спешит, хотя, в отличие от всех погибших, и не покоряется «судьбе». Полный сил, хоть и раненый, только что вытащивший с того света одного из пацанов, он демонстративно разворачивается к спасательной шлюпке собственной кормой и уплывает — то ли покорять океан, то ли защищать Окинаву, то ли отнимать у «судьбы» очередного юного ~~героя~~ фаталиста. С учётом характера и склонностей Мориваки, последнее представляется мне наиболее вероятным. Таким образом, финал Мориваки остаётся более чем открытым¹.

В-третьих, Мориваки — единственный из известных нам членов экипажа «Ямато», кто лично заинтересован в успехе предстоящей битвы за Окинаву: «Мои мать и сестра — это камни, выброшенные с Окинавы. Чего бы это ни стоило, я хочу защитить их». Это делает контраст между Мориваки и всеми остальными ещё более заметным, потому что мотивация прочих представляет собой в лучшем случае стремление разделить судьбу товарищей (Ушидо), а в целом — произведение патриотической риторики на юношескую дурь.

Наконец, в-четвёртых, как я уже выше сказала, именно Мориваки опережает своим вопросом кульминационный монолог политрука.

Вот такой ряд интереснейших наблюдений. При чём тут, казалось бы, культура? А культура, дорогие товарищи, тут при том, что есть ещё и «в-пятых».

Дело в том, что Мориваки — единственный, с кем связана японская эстетика экспортного калибра. Да, вот та самая сакура, облетающие лепестки которой стали всемирно известным символом загадочной японской души. Именно созерцанием пресловутой сакуры в цвету (отборной, заметим, сакуры в небывалом цвету) и занимается Мориваки, когда приезжает навестить раненого Ушидо. Подчеркнём особо ещё раз: он единственный, кто на протяжении фильма вообще этим занимается.

Возникает вопрос: что хотел сказать режиссёр и какую, если можно так выразиться, философскую роль он отвёл Мориваки?

Обратимся к монологу вышеупомянутого политрука — тому монологу, который предвосхитил кок.

Итак, ночь, кубрик, условный канун последнего боя. Человек пятнадцать матросов или кадетов, или вообще младших офицеров — хрен их там разберёт, да ещё и при кривом переводе — обсуждают целесообразность самоубийства по слову императора. Одни из участников спора пытаются мыслить логически: мол, ясно, что без топлива, без прикрытия с воздуха корабль обречён, но тогда какой смысл идти на верную смерть? Неужели гибель трёх тысяч человек — именно то, что нужно Японии? Другие возражают: коль скоро император приказал погибнуть, значит, долг каждого — погибнуть, а не умничать. Страсти накаляются, завязывается драка. Через некоторое время на шум приходит политрук, командует отставить и разражается необычайно длинным для этого фильма монологом примерно следующего содержания (перевожу на русский перевод надмозга с японского): «Вам чего, перед смертью заняться нечем? Тогда будем заниматься политинформацией. Итак, Япония пренебрегла техническим прогрессом, потому что новаторство противоречит её духовной традиции. Однако без прогресса мы так и будем плестись в хвосте: никогда ничего не выиграем и никакого процветания не добьёмся. За доказательствами далеко ходить не надо, вся наша история — одно сплошное доказательство, клейма негде ставить. Почему, например, мы проиграли в этой войне? Потому что парочка кланов, от которых зависел театр военных действий, оснащала нас совсем не тем, чем следовало. Они стремились слепо соблюдать традицию, а мы в результате получили технику, не выдерживающую никакой критики. Так вот, наше поражение и, в частности, наша гибель дадут Японии возможность осознать свои ошибки и сделать выводы на будущее. Мы умираем сегодня, чтобы нашим детям было из чего извлекать уроки и на чём выстраивать новую систему ценностей. Но для того, чтобы они не заигрались в нигилизм, для того, чтобы в этой новой системе ценностей нашлось место так же и нашей готовности к самопожертвованию, и нашим мужеству и стойкости, — для этого мы должны погибнуть красиво и с честью… А не устраивать мордобой по кубрикам в канун последней битвы».

Силён мужик, да? Ну, я, вообще-то, тоже постаралась. Суть не в этом. Суть в том, что здесь прямо провозглашается необходимость синтеза новой культуры — культуры преемственной (это обязательное условие) и жизнеспособной. Она должна впитать в себя то лучшее, элитарное, что существует в японской традиции, и одновременно же отказаться от худшего, гибельного. Она, одним словом, должна обрести критическое мышление.

Если попытаться изобразить эту новую культуру аллегорически, то единственно адекватным её олицетворением как раз и станет Мориваки, любующийся сакурой, — воин, о которого обломала зубы «судьба» и который, тем не менее, не утратил ни утончённости, ни мужества, ни бескорыстия настоящего последователя бусидо.

Охренительный персонаж, на самом деле.

Вместо заключения

Я полный профан во всём, что касается Японии. Я почти ничего про неё не знаю. И у меня сейчас поэтому нет никакой возможности оценить фильм «Ямато» с точки зрения соответствий. Но мне кажется, что этот фильм несколько глубже, чем просто военно-историческая драма и даже историко-философская притча.

Всё дело в лирических отступлениях о современности, в эпизодах, относящихся к 2005 году. Ни в одном из этих эпизодов не находится места цветущей сакуре — а я не верю, что японскую сакуру извели под корень.

Японии не удалось синтезировать искомую культуру — вот в этом заключается одна из главных мыслей, заложенных в фильме. Таёко погибла, но и Мориваки остался коком Шрёдингера.

Это фильм с открытым концом. И главное в нём не обретение смысла жизни семидесятилетним стариком и не ура-патриотизм финальных сцен. Главное — это вопросы, оставшиеся без ответа: выжил ли Мориваки? сумеет ли мальчик, принявший штурвал у Камио, разглядеть цветущую сакуру в саду высоких технологий?

Upd. Опубликовала в комментариях дополнение: хавчик в жизни японцев (на примере фильма «Ямато», само собой).

Upd. 2. Субтитры на русском. По сслыке страничка с архивом, в архиве файл .txt с комментарием и файл .srt с собственно субтитрами. Последний можно открыть в текстовом редакторе и читать насквозь — весьма удобно.

Смысл некоторых реплик иной, чем в озвучке. Так, инструктор, фраза которого вынесла мне мозги в стратосферу, в действительности говорит более складно и разумно; равно и речь политрука более проста и незатейлива, чем в моей «расшифровке» по мотивам перевода надмозга. Так что если бы я писала постинг сейчас, некоторые моменты я бы обосновала иначе. Однако сами выводы, к которым я пришла, всё равно остались бы такими же, и поэтому менять что бы то ни было в постинге я не вижу резона. Пусть останется как есть (в том числе и в укор надмозгу).

ЗЫ. Если, паче чаяния, субтитры из сети испарятся, пишите в комменты, я их перезалью куда-нибудь или просто вышлю по почте.

¹ И давайте здесь же не забудем, что Камио только через полвека узнал, что в действительности сталось с Ушидо: эта маленькая деталь к портрету рассказчика даёт очень наглядное представление о его прозорливости, а других источников информации у нас нет.

Причинно-следственное

2009-03-25T21:42:00.003+02:00

Очень кратко — о современной русской литературе и почему ей сложно конкурировать с западной. По следам дискуссий всех возможных сетевых фантастов.

Аксиома: для того, чтобы знать, как литература будет справляться с написанием книг и какова мера суммарного таланта литераторов в том или ином обществе, книги этих литераторов читать не обязательно. Обязательно знать только, что они обсуждают.

В нашей современной литературе есть два направления. Первое — сакральное, второе — фанфичное.

Писатели первого направления обсуждают:

1) талант и кто талантлив; что позволено талантливому, а что не позволено неталантливому; что должно и не может быть позволено им обоим;
2) литературу в целом и книги в целом и что есть, а что не есть литература или книга;
3) права читателей и обязанности писателей.

Писатели второго направления обсуждают:

1) собственное творчество и на чём оно выросло;
2) читателей, которые «неправильно» читают их книги.

Так вот, я утверждаю: до тех пор, пока у нас не появится людей, которые, вместо всей это параши из пяти пунктов в общей сложности, примутся обсуждать, как можно было бы сделать прочитанные произведения лучше (безотносительно степени таланта их авторов и прав их авторов, и того, что их авторам может или не может быть позволено, и что лежало в их основе, и кто как всё написанное понял), — у нас конкурентоспособной литературы не будет никогда. И докажет это время.

Больше мне на эту тему сказать нечего, и если кто думает, что моё мнение может хоть на что-то повлиять, просто передайте кому следует ссылку на вот этот постинг.

Жувачка жёваная, жувательная

2008-12-02T15:01:00.002+02:00

У меня есть привычка раз в пару-тройку недель обновлять каналы тех лент, которые я преимущественно не читаю. Вот, сегодня решила посмотреть, что делают господа йуные пейсатели. А господа йуные пейсатели, оказывается, как в старые (не скажу, добрые) времена, рвут грелко.

Последнее грелко, которое я читала, стряслась году, кажется, в дветыщипятом. Ну, то есть три года назад, не хухры-мухры. Дай-ка, подумала я нынче, загляну в рассказы, авось чего поменялось. Может, у кого моск народился, а у иного и на место встал.

Заглядываю. Открываю первый же попавшийся рассказ из нискажукакой группы: опаньки — старая знакомая. Абсолютно тот же самый фонетический рисунок с тем же самым ужоснахом. Обожаю графоманов, они фантастику не пишут, они её воплощают: трёх лет как не бывало, машина времени в действии.

Читать, естественно, не буду, а если кто соскучился по аттракциону, напоминаю, что раздел «Разборы конкурсных рассказов» в моём старом блоге вполне потянет на приличный Луна-парк.

Upd. Это звездец, товарищи: я почитала отзывы (только отзывы!) и вычислила ещё трёх авторов. Да, вы совершенно правы, по одним цитатам. То есть буквально: я открыла странички грелочного коммьюнити с отзывами, пробежала глазами по цитатам, коих там в изобилии, — и вопрос об авторстве трёх рассказов оказался снят ещё до того, как возник. Если честно, я в ахуе. Меня нешутейно беспокоит вопрос, на кой чёрт я была нужна, если эти дети так ничему и не научились?

«Ох, уж эти сказочки…»

2008-12-02T05:05:00.003+02:00

Асиливаю второй том. В буквальном смысле: читать не могу, так как ясно вижу, что никакой пищи для размышления в этой книге уже не будет. Детская сказка-эпопея — это всё, что можно сказать о «Властелине колец». Я не против детских сказок, но читать их мне давно уже неинтересно.

Просто удивительно, как Толкиен мог рассчитывать на взрослую аудиторию? По-моему, взрослый человек, глядя на то, как красивый герой в нанадцатый раз самым морально устойчивым образом оказывается на стороне добра, а уродливый со всей возможной аморальностью — на стороне зла, просто уснёт на очередном таком «открытии». Я подобные штуки только в детстве любила: чтоб просто, ясно и чтоб безо всяких философий можно было погрузиться в романтический мир прекрасного, сражающегося со скверной. К сожалению, повзрослев, я стала слишком часто замечать, что конкретные солдаты имеют мало общего с абстрактной доктриной, за которую умирают.

У Толкиена же персонажи (за исключением Фродо, Сэма и Гимли) делятся строго на четыре категории: морально устойчивые, морально опущенные, морально нестабильные и хоббиты.

Хоббиты — это такие забавные зверьки, которые единственные ведут себя как нормальные люди. К сожалению, они явно второстепенные персонажи, и поэтому их отношения друг с другом не рассмотрены абсолютно, а из-за этого каждый из них серьёзно теряет в индивидуальности.

Морально устойчивые всегда чертовски моральны и поэтому не только всегда предсказуемы в моральном выборе, но и всегда «выше этого». Причём одинаковость характеров людей из числа морально устойчивых завораживает до полного погружения в столбняк: я дочитала до Хельмова ущелья (да, со скрипом книжка идёт), но так и не поняла, чем, например, Гайма отличается от Эомера, а тот от Арагорна, а этот, в свою очередь, от Эовин. Нет, я помню, что Гайма — это какой-то там караульный, Эомер — Третий Сенешаль Мустангрима, Арагорн — король Гондора недоинкогнито, а Эовин — племянница конунга и вообще женского полу. Но сколько я ни пытаюсь смоделировать ситуацию, в которой эти четверо поведут себя при прочих равных по-разному, у меня ничего не получается. Все различия в их поведении пока что обусловлены только и исключительно социальным статусом.

Морально опущенные либо опущены изначально, либо опустились вследствие моральной неустойчивости. Они всегда аморальны и никогда не гнушаются.

У морально нестабильных только два пути: либо опуститься окончательно, либо кровью искупить свою моральную нестабильность.

Вообще, вне морали у Толкиена не происходит ничего, и утомляет это невероятно. Я не против морали самой по себе. Но, вот, хотите верьте, а хотите нет, большую часть времени я, например, вообще не думаю, насколько мой или чей-либо облик морален или аморален. Я просто живу: о чём-то думаю, что-то делаю, чего-то хочу и т.д. У меня есть свои представления о том, что хорошо, а что плохо, и то, что я считаю плохим, я стараюсь не делать и при этом стараюсь по мере возможности пресекать такое поведение в других. Но мне и в страшном сне не привидится оправдывать мою личную этическую позицию какими-то высшими абстракциями, наподобие Добра, Света и т.п. Я — по собственному разумению — сужу, что хорошо, а что плохо. Право судить я присвоила себе сама, потому что такова была моя воля. Полагаю, что очень многие люди управляются с моралью ровно точно так же.

В связи с этим я не понимаю писателей, которые каждый шаг своих героев объясняют моральным императивом. Если герой проявляет себя по отношению к этому императиву непротиворечиво, значит, он просто поступает в соответствии со своими предпочтениями, — и зачем тогда дополнительно приплетать какие-то Свет и Тьму? А если у героя внутренний раздрай: умом он, например, понимает правоту какого-нибудь морального императива, а повиноваться ему не может или может, но с усилием, — то, наверное, на первый план выйдет всё-таки снова не Свет и не Тьма, а внутренний конфликт. Или я не права?

Нет, я понимаю, что в пору, когда человек сам ещё не определился со своим отношением к большинству моральных императивов, такие книги могут быть весьма и весьма интересны. Но, честно говоря, если бы у меня был ребёнок подросткового возраста, я бы подсунула ему не Толкиена, а Дюма. Да, у Дюма с моралью всё очень плохо: герои без зазрения совести заигрывают с чужими жёнами, убивают налево и направо за косой взгляд и вообще редкостные скоты. Но они, тем не менее, живые люди, и по поводу оценки их морального облика с автором можно спорить до посинения. С Толкиеном же можно спорить только по поводу Гэндальфа и прочих «Могучих», всё остальное — дидактический материал в чистом виде.

И это, товарищи, тоска зелёная.

ЗЫ. Я ещё попробую дочитать (во всяком случае, о путешествии Фродо и Сэма), но скорее всего, это последний постинг, посвящённый ВК. Да, книга как книга весьма хороша, и можно было бы поговорить и о структуре, и о сюжетных решениях, и о многом другом, включая забавные ляпы, вроде тех, которые получились с Изенгардской башней и роханской лошадью. Но мне тупо неинтересны персонажи, а в отсутствие интереса к персонажам всё прочее представляется крайне несущественным.

Сказка, рассказанная читателем

2008-11-03T20:43:00.004+02:00

Это в переработанном и дополненном виде я выношу из комментов к одной из предыдущих дискуссий, потому что тема важная, а сформулировала я её там бегло и небрежно.

Я бы не рискнула назвать «Властелина колец» христианским произведением. Нет, я знаю, что автор был очень серьёзным католиком, что он сам неоднократно подчёркивал множество христианских мотивов в своей книге, что критики находили этих мотивов едва ли не больше, чем сам автор, — это мне всё известно. И тем не менее, я считаю, что «Властелин колец» — произведение не более христианское, чем, скажем, жизнеописание Эзопа.

Чтобы раскрыть эту мысль, следует подробней остановиться на главной идее христианства и уяснить, в чём состоит отличие христианства от дохристианских культов.

Основная мысль христианства, мысль, которой не находилось аналогов в прежние времена, сформулирована в виде пасхальной формулы: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ». Это, однако, не единственное свежее наблюдение. Второе, никак не менее важное (без него, собственно, и первое было бы ни к чему) заключается в евхаристической формуле, относящейся к поправшему смерть Христу: «Се, Агнец Божий, взявший на себя грехи мира». Наконец, третьим отличием стало обретение человечеством (ибо, с точки зрения адепта, такие вещи даются всему человечеству сразу) «Нового и вечного Завета».

Искупление всех грехов, победа над смертью и замена старого порядка новым — это то, чего дохристианский мир не знал. И в этом заключается своеобразие христианского вероучения.

Всё остальное, в принципе, было и раньше. Все так называемые общечеловеческие ценности и добродетели, начиная от толерантности и заканчивая запретом на преступления против собственности, вполне себе имели место в той или иной форме и даже безо всякого христианства раньше или позже пришли бы именно к той стадии развития, на которой находятся нынче (понятно, что материальные ценности были бы освоены раньше и проработаны глубже, а нематериальные — позже и хуже, ну так они и сейчас в той же пропорции развиты). За доказательствами далеко ходить не надо, а надо просто вспомнить, что в неблагодатной почве семена не всходят. Ну, а коль скоро взошли, значит, все предпосылки к принятию христианства вместе со всей его моралью у античного мира были в полном объёме, нравится это кому-то или нет.

Теперь поговорим о том, откуда взялись искупление грехов, спасение и завет.

Древние иудеи, как известно, немало претерпели от соседей по региону. В связи с этим в их культуре появился феномен машиаха, мессии — помазанника божьего (миропомазание указывало на царя, первосвященника или пророка). Ожидали его как освободителя от иностранной оккупации, которая, если мне память не изменяет, была практически перманентной. Он должен был низвергнуть чужеземное иго и провозгласить торжество иудейского царства по иудейскому закону на иудейской земле — всё очень конкретно, прагматично и приземлённо. К этому можно добавить только то, что «мессия», то есть «помазанник» по-гречески — «христос».

Чувствуете, куда я клоню, да? Да, христианство сделало гигантский шаг вперёд, придав конкретному, прагматичному, приземлённому феномену отвлечённый смысл (ибо что б там себе воинствующие атеисты ни думали, а в жизни человечества были периоды, когда христианство являло собой передовую идеологию). Согласно христианскому вероучению, Иисус Христос есть помазанник божий и спаситель человечества, но спаситель не в плотском смысле, а в духовном, посредством искупления грехов и обетования жизни вечной; и царство его — это царство метафизическое, а закон его — тот самый новый завет, который он принёс взамен ветхого.

Иначе говоря, искупление грехов, спасение и завет суть атрибуты мессии в христианском понимании этого слова. И для того, чтобы произведение оказалось христианским (именно христианским, а не общечеловеческим), в этом произведении обязательно должна раскрываться тема искупления, спасения и принятия нового завета — то есть тема мессии в том или ином виде. Во всяком другом случае оно, повторяю, будет не христианским, а в лучшем случае общечеловеческим. (Нет, можно, конечно, сказать: «Это произведение христианское, я так вижу», — но это будет личная точка зрения со всеми вытекающими следствиями.)

Переходим к Толкиену: ни искуплением, ни спасением в христианском понимании, ни тем более новым заветом во «Властелине колец» и не пахнет. В этой книге нет мессии.

Он и не нужен, ибо мир Средиземья, в отличие от нашего, нацелен на технологический, а не на философско-религиозный путь развития. Это мир, в котором есть целая тьма ноу-хау, но вопроса: есть ли бог и, если да, то кто он и один ли? — нет в помине. В этом мире по метафизической части всё известно досконально, все, кому надо, в курсе всего, и никаких духовных открытий нет и не предвидится. Максимум абстрагирования, которого достигают герои, покоится на пике самоотречения Арвен, да и та избирает смертную участь не ради идеи, а ради возможности остаться с возлюбленным. Жест, безусловно, похвальный во всех отношениях, но, извините за констатацию, не без корысти, во-первых, и придуманный задолго до Арвен, во-вторых (соответственно, Арвен ничего прогрессивного не приносит). Фродо на пути самопожертвования терпит жестокое поражение и обречён до самой смерти чувствовать себя ничтожеством (никуда он от этого не денется, несмотря на то, что сделал больше, чем все прочие, вместе взятые, — совесть не позволит).

Философско-религиозное развитие этого мира настолько отсутствует, что даже главная война ведётся вокруг артефакта, а не вокруг идеи. Можно, конечно, сказать, что это война добра со злом, но проблема в том, что о «злобной» идеологии Саурона мы ничего не знаем. Известно, что он хочет «поработить», «подчинить», «сковать», «лишить воли», — но это всё методы, и нам не объясняют, чего ради к ним прибегать, за исключением самоудовлетворения. Соответственно, мы вынуждены констатировать, что Саурон — это такой мегаманьяк из серии «Спасайся кто может!» Ровно так же нам ничего не известно об идеологии Светлых (а вот об их методах, напротив, известно очень хорошо, и на поверку они оказываются, пожалуй, даже пострашнее сауроновских: тот хоть морали не читает)…

В такой обстановке мессия избыточен и алогичен. Нужен более или менее надёжный исполнитель — именно им и становится Фродо.

Но как это ни парадоксально, тема мессии во «Властелине колец» отсутствует, а вот тема мессианства, то есть ожидания мессии — присутствует в полном блеске. Фокус в том, что эта тема не рождена изнутри повествования, а целиком и полностью привнесена «переводчиком» рукописи Бильбо (ибо, фактически, по отношению к созданному им миру Толкиен выступал как переводчик на английский язык, о чём, кстати, и сам говорил) и читателем: к ней апеллирует весь культурный багаж образованного человека новейшего времени, и то тут, то там мы волей-неволей проводим параллели не только с событиями Второй Мировой войны, но и с историей обретения Нового Завета — с предтечей, с крестным путём, с Тайной вечерей, с Голгофой — и в конце концов получаем повествование, написанное наполовину нами самими.

Вот это, я считаю, одна из самых замечательных творческих находок Толкиена, пусть даже неосознанных — действие, развивавшееся там, где христианства никогда не было и быть не могло, описывается символами христианской традиции. Постмодернизм в одном из самых интересных проявлений (кстати, для тех, кто интересовался отличиями постмодернизма Толкиена от постмодернизма Ролинг — не помню, что за дискуссия была, но, вроде бы, кто-то просил подробности. Ну, как бы вот они).

ЗЫ. Сам автор считал свою книгу христианской. Полагаю, он имел на эту личную точку зрения полное право. Читателю же не стоит забывать о том, что с той минуты, как книга появляется на прилавках магазинов, единовластным её судьёй становится он сам.

ЗЗЫ. Мой исходный комментарий, если кому надо.

Карадрасская история

2008-11-02T00:26:00.003+02:00

Тут должно было быть рассуждение о природе Кольца и всех вообще инструментов, но пока что я вместо него оставляю себе об этом напоминание (очень много мыслей, я их думать не успеваю). Меня сейчас беспокоит вот какой вопрос.

Скажите, граждане, у вас нет ощущения, что Гэндальф изрядно потрудился, чтобы всеми правдами и неправдами затащить Хранителей в Морию, причём отнюдь не затем, чтоб укрыть их там от преследователей, а в сугубо личных целях? Нет, я помню, что мне Гэндальф не нравится, и делаю на это поправку. Но у меня всё равно получается, что он их туда затащил не по уму, а по прихоти. Мысль свою сейчас поясню.

Вот сцена перед восхождением на Карадрас:

Гэндальф повернулся лицом к ветру, потянул носом и сказал Арагорну:

— …Так какой же путь ты выбрал бы, Арагорн?

[…]

— …нам надо добраться до Андуина[, — отвечает Арагорн. —] На юге Мглистый перевалить невозможно, пока не выйдешь к Ристанийской равнине. Ты сам поведал о предательстве Сарумана. Так откуда нам знать, не пала ли Ристания? Нет, к ристанийцам идти нельзя, а потому придется штурмовать перевал.

— Ты забыл, — сказал Гэндальф, — что есть еще один путь, неизведанный и темный, но, по-моему, проходимый: тот путь, о котором мы уже говорили.

— И больше я о нем говорить не хочу, — отрезал Арагорн. Но, помолчав, добавил: — И не буду… пока окончательно не уверюсь, что другие пути совершенно непроходимы.

Что мы тут видим? Во-первых, предположение о том, что ристанийцы могли перейти под власть Саурона, выдвигает Арагорн, причём выдвигает первым, без предварительной подачи Гэндальфа (это важно), в противном случае тезис был бы сформулирован утвердительно. «Откуда нам знать, не пала ли Ристания?» — так можно сказать только в двух случаях: если предположение выдвигается впервые и если в споре отстаивается точка зрения. Гэндальф совершенно очевидно не настаивает на ристанийском варианте, поэтому тут, скорее всего, спора не было, а было именно первое упоминание варианта. Видимо, обсуждение вертелось вокруг Карадраса и Мории, и прочие маршруты пока не рассматривались.

Во-вторых, Гэндальф — и это следует даже не из контекста, а прямо из текста, что опять-таки не мелочь, — уже говорил Арагорну о пути в Морию, и Арагорн уже отказался. И у нас нет оснований думать, что в предыдущий раз он отказался менее категорично. Наоборот, судя по тому, что он именно отрезал, Гэндальф наверняка уже в курсе его мнения об этом переходе. То есть как бы не то что в курсе, а буквально всю плешь ему проел: Арагорн, судя по предыдущему повествованию, весьма сдержанный человек и почём зря не «режет».

В-третьих, обратите внимание на структуру ответа Арагорна: он сначала категорически отказывается, а потом смягчает условие. Такое бывает опять же в двух случаях: когда спор длится уже очень долго и один из спорщиков начинает сдавать позиции, а также когда человек привык принимать решения, повинуясь наитию, а не взвешенному расчёту. Так вот, Арагорн никогда не принимает решения, повинуясь наитию: он будет думать до посинения и, пока всё не просчитает, с места не сдвинется, хоть небо на него упади. Да, иной раз он считает со страшной скоростью. Но считает он всегда. Означает это, как вы понимаете, что в интересующем нас диалоге железно имеет место первый вариант: этот спор начался задолго до Карадраса.

Читаем дальше. Дальше, собственно, Хранители идут к перевалу, попадают в буран и едва не попадают под камнепад. Боромир предлагает вернуться и попутно начинает обсуждать с Арагорном и Гимли, что всё это неспроста и кто бы мог приложить руку к этому метеорологическому безобразию. А Гэндальф высказывается так:

— Не важно, кто нам препятствует… Важно, что препятствие сейчас неодолимо.

Мы же, ненавязчиво отметив слово «сейчас» (ибо нет ничего более постоянного, чем временное), перейдём к следующему эпизоду.

— Не разжечь ли костер? — спросил Боромир. — Похоже, мы уже поставлены перед выбором — погибнуть или отогреться у огня.

— Что ж, можно, — ответил Гэндальф. — Если здесь есть соглядатаи Саурона, они все равно уже нас заметили.

Я очень хорошо помню, как читала это диалог в юности первый раз. Ну, мы все обычно читаем блоками, а не по словам, верно? То есть каждое последующее слово или устойчивое словосочетание угадывается в контексте предыдущего ещё до прочтения глазами. Так вот, когда я дошла до выражения «всё равно», со мной случился разрыв шаблона.

Потому что фразу Гэндальфа я, опережая автора, прочла так: «Если здесь есть соглядатаи Саурона, они всё равно ничего не увидят».

А потому что там ветер «налился ураганной силой». При таком ветре даже безо всяких осадков тяжело наблюдать: глаза слёзы заливают, причём градом. А птиц, между прочим, сшибает наземь. Это Хранителям чуток пофартило: их карниз укрывал, — а соглядатаям, уж коль скоро они действительно при исполнении, не до жиру и под карнизами прятаться нельзя. Так что они либо лежат на этих самых карнизах мёртвенькие, что твой гроб, либо слепы на оба глаза.

И вот, в связи с этим я сижу и думаю: когда же, по мнению Гэндальфа, их могли заметить? Вышли они после ужина, то есть в полной темноте (зима, однако), двигались всё время в метель, не считая небольшой передышки…

Эпизод, однако, продолжается: в эльфийской зажигалке кончается бензин — и Гэндальф разжигает костёр мегаспичкой:

Он прикоснулся Жезлом к вязанке хвороста и скомандовал: «Наур ан адриат аммин!» Сноп зеленовато-голубого пламени ярко осветил метельную темень, хворост вспыхнул и быстро разгорелся. Теперь яростные порывы ветра только сильнее разжигали костер.

— Если перевал стерегут соглядатаи, то меня-то они наверняка засекли, — с мрачной гордостью заметил маг. — Я просигналил им ГЭНДАЛЬФ ЗДЕСЬ так понятно, что никто не ошибется.

Я уже говорила, что ~~не верю Дамблдору~~ Гэндальф мне не нравится? Так вот, в данном случае мне не нравится его мрачная гордость. Её как бы принято трактовать в смысле горделивого чёрного юмора для поддержания штанов. И я даже не против такой трактовки, но — без учёта всего предыдущего и последующего контекста. В контексте же эта мрачная гордость выглядит как самовнушение.

Но вот буран утих, и эльф смеётся: «Гэндальф расчистит невысокликам путь своим огненным Жезлом». А Гэндальф отвечает: «Или Леголас слетает на небо… и разгонит тучи, чтоб солнце растопило для Отряда снег. Мой Жезл — не печка… а снег, по несчастью, невозможно испепелить», — и вот это уже на грани лжи: не чем иным, как именем огня («наур») Гэндальф «сигналил» соглядатаям Саурона о своём присутствии на перевале; слово же это однокоренное с «анор» (солнце). Более того, встретившись с Барлогом, Гэндальф заявит: «я служитель вечного солнечного пламени… и повелитель светлого пламени Анора». Что конкретно он хотел сообщить этой тавтологией, понятно не вполне, но общий-то смысл в переводе не нуждается.

Как бы то ни было, а Хранители выходят на торную тропинку, и вот вечер, и они обсуждают дальнейший маршрут. Монолог, которым разражается Гэндальф, фееричен, и я приведу его с минимумом купюр:

— Ты знаешь другую дорогу через горы? [— это Фродо.]

— Знаю, мой друг, — ответил Гэндальф. — Но это довольно мрачная дорога. Арагорн даже слышать о ней не хотел, пока надеялся одолеть перевал. […] Дорога, про которую я говорю, проходит через пещеры Мории.

[…]

— …для чего нам спускаться в Морию? [— это Боромир. —] …Давайте выйдем к Мустангримской равнине: мустангримцы — давние союзники гондорцев, они помогут нам добраться до Андуина. А можно спуститься по реке Изен, чтобы выйти к Гондору с юга, через Приморье.

— Завеса Тьмы разрастается, — сказал Гэндальф, — и сейчас уже нельзя ручаться за ристанийцев. Ты ведь был у них довольно давно. А главное, на пути к Ристанийской равнине никак не минуешь владений Сарумана… Так что Ристания для нас закрыта.
Теперь о дальнем, обходном пути. Во-первых, он окажется чересчур долгим — мы затратим на него не меньше чем год. Во-вторых, за долинами западных рек наверняка следят Саруман и Саурон, а убежища на этих незаселенных равнинах нам не найти, ибо эльфов там нет. Пробираясь на север к Владыке Раздола, ты был для Врага лишь случайным путником, на которого он не обратил внимания. Но теперь ты воин Отряда Хранителей, и тебе угрожают такие же опасности, как и Главному Хранителю Кольца, Фродо. Гибельные опасности, ибо если нас обнаружат…
Впрочем, боюсь, что нас уже обнаружили, — неожиданно перебил сам себя Гэндальф, — обнаружили на подступах к Багровым Воротам. Нам необходимо скрыться от соглядатаев, чтобы Враг опять потерял нас из виду: не обходить горы, не штурмовать перевалы, а спрятаться под горами, в пещерах Мории, — вот что сейчас самое разумное. Этого Враг от нас не ожидает.

— Как знать, — возразил Гэндальфу Боромир. — Зато уж если он догадается, где мы, то нам не выбраться из этой ловушки. Говорят, Враг распоряжается в Мории, словно в своем собственном Черном Замке. Называют же Морию Черной Бездной!

— Не всякому слуху верь, — сказал Гэндальф. — В Мории хозяйничает вовсе не Враг. Правда, там могут встретиться орки, однако я думаю, что этого не случится — полчища орков истреблены и рассеяны в Битве Пяти Воинств у Одинокой. Горные Орлы недавно сообщили, что орки опять стекаются к Мглистому… но, надеюсь, в Морию они еще не проникли.
Зато, возможно, мы встретим здесь Балина с его небольшой, но отважной дружиной, и тогда нам нечего бояться орков. Как бы то ни было, путь через Морию — единственный, других путей у нас нет.

Ну, дальше известно: начался сыр-бор идти в Морию или не идти, Фродо отложил принятие решения на утро, и кто знает, может, Боромир и настоял бы на своём (настырный малый, не дурак и не тряпка), но тут подоспели волколаки и стало не до вариантов.

Однако сыр-бор с волколаками покамест впереди, а мы разбираем монолог Гэндальфа и обнаруживаем в нём целую толпу интересного.

Вот, например, мысль о невозможности ручательства за ристанийцев: для начала вспоминаем, кто её первый высказал. Правильно, не Гэндальф. Гэндальф только поддакнул Арагорну, причём поддакнул бездумно, не сказать бы тупо: если уж кто и был в этой Ристании «довольно давно», то именно Арагорн, а отнюдь не Боромир. Вспомните: Совет Элронда состоялся 25 октября, Хранители отправились в поход 25 декабря, а сейчас, у Карадраса, середина января, то есть шли они от Раздола чуть больше двух недель, причём группой и таясь. Боромир же ехал поспешно и в одиночку, то есть на тот же путь затратил примерно вдвое меньше времени. Воля ваша, а мне сдаётся, что он побывал в Ристании не позже начала-середины сентября. Дальше: в конце монолога Гэндальф упоминает Горных Орлов, которые доставляют сведения об орках. Спрашивается, что мешало озадачить орлов не орками, а ристанийцами — если не за пять-шесть дней до Карадраса, то хотя бы накануне выхода из Раздола? Ну, просто чтоб спокойно и без лишнего альпинизма разобраться с вариантами?

Была такая возможность? Я думаю, что была. И я не думаю, что Гэндальф тупой. Если он тупой, откуда у него магия?

Дальше вот этот кусок: «Пробираясь на север к Владыке Раздола, ты был для Врага лишь случайным путником, на которого он не обратил внимания. Но теперь ты воин Отряда Хранителей, и тебе угрожают такие же опасности, как и Главному Хранителю Кольца, Фродо. Гибельные опасности, ибо если нас обнаружат…» — тут я просто очень живо представляю себе офигевшую морду Боромира, который всю сознательную жизнь только тем и занимался, что подвергался гибельным опасностям, и — на минуточку — готовился наследовать главе государства. Вот, кстати, жалко, что Джексон этого не снял — была бы лучшая сцена в фильме, честное слово.

К счастью, Гэндальф вовремя очухивается и вспоминает, что перед ним не сельскохозяйственный хоббит, а в некотором роде военачальник, и меняет тему: дескать, в Мории надо укрыться от соглядатаев. На вполне резонное возражение Боромира о том, что, раз боишься плена, не грех бы и пострадать клаустрофобией, следует изумительно идиотическая отмашка в стиле «Я так вижу», а довершает пирдуха посул встретить Балина — и это после того, как ещё на Совете Глоин открытым текстом сообщил, что Балина уже без малого отпели!

Причём с этим Балином получилось едва ли не смешнее, чем с «гибельной опасностью». Балин то ли есть, то ли сгинул, причём скорее сгинул, и при этом Мория скорее всё же ловушка, чем укрытие, однако это не мешает Гэндальфу надеяться на помощь Балина. В то же время ристанийцы ещё четыре месяца назад были однозначно живы и свободны, а на открытой территории есть возможность если не спрятаться, то хотя бы разбежаться, но Гэндальф утверждает, что ждать от ристанийцев помощи глупо и опасно.

«Папа, что это было?»

Я знаете, что думаю? Я думаю, что Гэндальф изначально примкнул к отряду с прицелом на Барлога (ну, не были посланы из Раздола орлы к ристанийцам). И сцена на мосту, кстати, когда наш двужильный «служитель солнечного пламени» томно вздыхает: «…я… до смерти устал», — по-моему, только подтверждает это. Уделать без жезла (был разбит о Морийский мост) «Великое Лихо Дарина», от одной поступи которого даже орков в дрожь бросает, — это надо быть очень уставшим… особенно когда выход в нескольких десятках метров: лестница, коридор да зал в четыре окна.

Уж не знаю, зачем Гэндальфу понадобилась эта встреча, но, думаю, что с Барлогом у него были какие-то отношения прежде, и теперь, когда подвернулся случай, он решил их выяснить. Время–то уходит, кораблей в Серебристой Гавани остаётся всё меньше и меньше, и кто знает, выпадет ли ещё один шанс свести дебет с кредитом до того, как отправится за море последний корабль?

О недокументированных свойствах Кольца, или Почему инструмент был объявлен Злом

2008-11-01T08:58:00.001+02:00

Итак, Фродо идёт в Мордор, а у нас, поскольку мы уже знаем, чем всё кончится, на повестке дня вопрос: «Что именно сделали “Могучие” на Совете и в чём заключается главная пакость их молчаливого решения, которое вынужден был поддержать Фродо?»

Казалось бы, ответ очевиден: сильные мира сего отправили на верную смерть простого человека, ни разу не сильного, и даже не солдата, а вообще мирного жителя, которого во всяком нормальном обществе положено защищать, — фактически, заставили его искупать их собственную немощь. Но мне кажется, что главное их преступление не в этом, а в том, что они обрекли Фродо на уродство — подставили его «под Кольцо».

В реакции на Кольцо заключается разница между слабыми и сильными. «Могучие», когда шарахаются от Кольца, страшатся отнюдь не того же, чего следует опасаться обывателю, рискующему превратиться в убожество. «Могучим» убожество не грозит, и ими движет иной страх — страх «проникнуться жаждой всевластья», то есть, фактически, страх оказаться в условиях безграничных возможностей (как это, кстати, потрясающе перекликается с недавними моими размышлениями о том, что личная свобода многим мешает! Кстати, не исключено, что «общий информационный контекст», из которого я вынула эту мысль, содержался как раз под обложкой «Властелина колец», которого я именно в тот день решила перечитать. Это, впрочем, лирика). Стать рабами Кольца не их риск: они сильны и умеют подчинять себе сильные артефакты. Элронд, конечно, говорит об опасности переродиться в Чёрного Властелина, но понимать эти слова буквально не стоит: у Чёрного Властелина, прежде всего, иная природа, и уже одно это делает слова Элронда сколь угодно многозначными. Кроме того, у нас есть слово Галадриэль, которое она скажет Фродо в минуту откровенности, подкрепив его к тому же собственной соответствующей трансформацией: «я не сделаюсь Черной Властительницей! Я буду грозной, как внезапная буря, устрашающей, как молния на ночных небесах, ослепительной и безжалостной, как солнце в засуху, любимой, почитаемой и опасной, как пламя, холодной, как зимняя звезда, – но не ЧЕРНОЙ!» «Могучие», таким образом, избавлены от буквального перерождения: всё, чем они могут стать, овладев Кольцом, заключено в них самих.

А вот слабых Кольцо просто уродует, причём не только в переносном, но и в самом что ни на есть прямом смысле: вспомним, чем стал Смеагорл и какого «сморщенного карлика» увидел Фродо, когда показал Кольцо Бильбо.

Можно возразить: мол, всё, чем стали хоббиты, тоже было заключено в них самих. Ну, да, в каждом из нас есть и бездны, и высоты. Но возникает вопрос: за что боролись Светлые, если даже в процессе этой борьбы они без колебаний подталкивали обывателя к самому дну, причём с полным осознанием последствий? Сомнений нет, это вопрос о пресловутой слезинке ребёнка, ценность каковой весьма сомнительна. Но я сейчас не столько о качестве морали, сколько о её свойствах, а свойствами морали Светлых явились стремление не запачкаться и исповедание двойного стандарта: одной рукой отрекаясь от методов Чёрного Властелина в пользу собственной безопасности, они охотно поддержали те же методы рукою другой в ущерб лично «маленькому человеку». Ибо что есть содействие моральному разложению обывателя, как не метод Тьмы?

Во имя чего, вообще, велась эта война?

Когда Фродо покидал свой дом, он был чист. Наверное, самый большой его грех так и оставался воровством грибов у Бирюка в далёком детстве. К концу книги мы увидим человека алчного, истеричного, мнительного, высокомерного, жестокого и слабовольного (с проблесками, но ведь именно такого) — полную противоположность «ослепительной» Нечёрной Властительницы Галадриэли. Пусть это всё канет в прошлое, как только Кольцо расплавится в горниле Ородруина, но хотелось бы мне знать, куда это прошлое денется? Можно вычеркнуть многое из будущего, подобно тому, как вычеркнула всё та же Галадриэль, — но как исправить то, что уже не вернёшь?

Не об этом ли, не о том ли, что прошлое не возвращается, знали «Могучие», поспешно отрекаясь от Кольца? Сохранить девственность, остаться невинными, уберечься от искушений… Зачем? Чтобы спасти мир от Чёрного Властелина? Вздор, как ясно следует из слов всё той же Галадриэли, лучший способ избавить мир от Чёрного Властелина — это завладеть его Кольцом: «я не сделаюсь Чёрной Властительницей!» Тогда зачем? Чтобы оставить волю обитателей Средиземья свободной? Но ведь волю других стремился подчинить себе именно Чёрный Властелин, а как повёл бы себя на его месте иной «Могучий» — это ещё вопрос. К примеру, что мешает, провозгласив себя Властелином Колец и «неминуемо воссев» на троне этого самого Властелина, самостоятельно выбросить пресловутое Кольцо в Ородруин (явив, кстати говоря, превосходный пример свободной воли: моё Кольцо, хочу — и выбрасываю. Опять же, время эльфов и Мудрых уходит — очень удобный довесок к мотивации)? Кроме того, есть и другие «Могучие», и в случае «неправильного» поведения Властелина война может быть возобновлена в любой момент — ровно так же, как она оказалась возобновлена с Сауроном. Неубедительно, одним словом. Но зачем же тогда?

А я думаю, затем, чтобы избежать мучительного стыда после неизбежного прозрения. Жить в условиях неограниченных возможностей может только очень честный человек, потому что, если закрывать глаза то на одно, то на другое, в конце концов разучишься видеть и сами возможности. Однако честность требует признать поведение «Могучих» на Совете недостойным; честность требует признать, что Светлые не чураются методов Тьмы; честность требует признать, что и поднятая Светлыми на щит свобода воли — пустой звук, потому что де-факто она существует только для бессовестных «Могучих»; честность, словом, требует увидеть в себе то, что по привычке приписывается исключительно Врагу, и с грустью констатировать, что «сила Ночи, сила Дня — одинакова фигня». Где-то в глубине души все Светлые прекрасно это знали: того и паслись, что из глубин знание вылезет наружу, заставив их совершенно по-человечески краснеть и прятать глаза при одном воспоминании о старике, который жаловался в пустоту на голод и плохое самочувствие. Сколько их было, таких стариков: в Первую эпоху, во Вторую, в Третью?..

…Фродо идёт в Мордор: через Раздол, через Лориэн — ценою собственного превращения в урода спасать «Могучих» от превращения в людей. Время эльфов и Мудрых воистину кончалось, и о том, что оно может кончиться в другом смысле, сами эльфы и Мудрые старались не думать.

О том, как Кольцо становится ни при чём

2008-10-31T03:44:00.007+02:00

В который раз читаю финальную сцену Совета Элронда — и в который раз жуть берёт. Особенно когда уже знаешь, на что конкретно Гэндальф, Элронд и Арагорн обрекают Фродо, стараясь сохранить свои руки чистыми.

В лёгкой, едва ли не детской стилистике муравьёвского перевода эти отречения и это молчание «Могучих», эти рассуждения о миссии и роли личности в истории выглядят не просто страшными, а какими-то ирреально чудовищными.

Вот диалог:

— Светлые Силы… — возразил Элронд, — не могут использовать Кольцо Всевластья… Могучим оно особенно опасно… Мы знаем, что если кто-нибудь из Мудрых одолеет Саурона с помощью Кольца, то неминуемо воссядет на его трон и сам переродится в Черного Властелина. Это еще одна важная причина, почему Кольцо необходимо уничтожить, ибо, покуда оно существует, опасность проникнуться жаждой всевластья угрожает даже мудрейшим из Мудрых… Я страшусь взять Вражье Кольцо на хранение. И никогда не воспользуюсь им в борьбе.

— Я тоже, — твердо сказал Гэндальф.

Не беспомощность, но немощь в каждой фразе: «не могут», «оно опасно», «неминуемо… переродится», «опасность угрожает», «страшусь»… — и тут же твёрдость речи. Что это? Немощь становится предметом гордости?

Чуть ниже маг скажет: «…Признать неизбежность опасного пути, когда все другие дороги отрезаны, — это и есть истинная мудрость… пусть безрассудство послужит нам маскировкой… Врагу… наверняка не придет в голову, что можно пренебречь властью над миром, и наше решение уничтожить Кольцо — поход в Мордор — собьет его с толку». И Элронд подхватит: «…Дорога на Мордор очень опасна, но это единственный путь к победе». Какие гладкие, со всех сторон обтекаемые фразы! «Признать неизбежность», «безрассудство послужит нам», «пренебречь властью», «наше решение», «единственный путь к победе» — всё инфинитивно-обезличенно, неконкретно и очень… безопасно.

Арагорн вообще не произносит ни слова — от стыда? от неумения складно врать?

Но вот кульминация Совета — сцена настолько жестокая в своей честности, что ей почти не веришь. Бильбо, глядя, как «Могучие» один за другим умывают руки, говорит, что готов идти в Мордор: «Я начал эту злополучную историю, и мой долг призывает меня с ней покончить». Гэндальф отвечает: «Да, мой друг… если б ты начал эту историю, тебе пришлось бы ее закончить», — и разражается монологом о «вкладе в историю», о том, что Бильбо — хороший мальчик, а так же о «смельчаках», которые, может быть, «вернутся назад». «…скажи — кого ты назвал смельчаками?» — спрашивает Бильбо, поняв, судя по всему, только то, что его личная казнь отменяется. «Тех, кто отправится с Кольцом в Мордор», — отвечает Гэндальф, явно не собираясь взваливать на свои плечи ношу ответственного лица. И вот тогда старый Бильбо, который только что утёр сопли всему Совету оптом, рявкает на него:

— Не разговаривай со мной, будто я несмышленыш! Кого именно ты имел в виду? По-моему, это, и только это, нужно решить на сегодняшнем Совете. Я знаю — эльфов хлебом не корми, только дай им вволю поговорить, а гномы привыкли терпеть лишения и могут неделями обходиться без пищи, но я-то всего лишь пожилой хоббит, и у меня от голода уже кружится голова. Так давайте назовем имена смельчаков — или сделаем перерыв на обед!

Ничего смешного в этом рассуждении «прахавцы» нет, каким бы разряжающим обстановку оно ни казалось. Оно на самом деле жуткое — страшнее, чем весь этот Совет: Бильбо — очень старый хоббит, он только что приготовился идти умирать и только что — о, спасибо тебе, добренький Гэндальф, поставивший на молодое мясцо! — воскрес. В этой его фразе — вся низость Совета, председатели которого с самого начала отлично знали, кто пойдёт на верную гибель, а кто вовремя свернёт с рокового пути. Знали — и развесисто трепались «за мораль», позабыв о старике, приглашённом только для того, чтобы без посредников рассказать свою историю.

Великое — в малом. Хочешь оценить господина или начальника — посмотри, как он ведёт себя со слугами или с подчинёнными. И вот в это очень древнее наблюдение Бильбо, не стесняясь, тычет мордами и Элронда, и Гэндальфа… да и всех остальных заодно, включая Арагорна (вот уж кто мог бы позаботиться о хоббите частным порядком: ведь именно Арагорна Бильбо выделял среди прочих). Бильбо эту пощёчину может себе позволить с полным основанием: в отличие от «Могучих», поражённых перспективой совокупления с Кольцом, зато гораздых точить лясы, он готов назначить себя жертвой — и имеет право требовать к своему немолодому организму соответствующего отношения.

Так что он всё это выкладывает как на духу… и тут наступает тишина, в которой нам демонстрируется могучее, безо всяких кавычек, хамство: все замолкают и начинают смотреть в пол, «предаваясь собственным мрачным раздумьям». Никто не произносит ни слова, однако формально Совет продолжается: отмашки к обеду Элронд не даёт. Элронд думает — и все думают, и никто не решается поддержать Бильбо хотя бы из жалости или просто вступиться за него перед Элрондом, потому что все думают. Решается судьба мира — и старик с его вполне физической, реальной немощью списывается в утиль и становится никому не интересен.

Неудивительно, что сразу вслед за этим Фродо понял, кому именно отведена здесь роль главного «смельчака». Тут и дебил бы понял, а уж кем Фродо никогда не был, так это дебилом.

И тогда он вызывается идти в Мордор — решение, даже отдалённо не связанное с размышлениями о будущем Средиземья. Он пойдёт туда не затем, чтобы спасти мир от Врага, а затем, чтобы сию же минуту избавить старого Бильбо от физических страданий и от горькой обиды на сильных мира сего. А ещё затем, чтобы все эти мелкие «Могучие», которых он по великодушию своему любит и жалеет, прекратили вести себя — и в принципе и в особенности по отношению к Бильбо — как свора подонков. Пусть Элронд скажет что-нибудь напутственное и распорядиться, наконец, насчёт обеда, пусть Гэндальф растопырит свои перья во все стороны и начнёт всех снова воспитывать, пусть Арагорн опять забряцает своей железякой — любой ценой: только бы остановить их сейчас, не дать им упасть ещё ниже.

…Позже, уже в пути, Гэндальф начнёт поучать Фродо: жалких тварей, дескать, надо жалеть, жалость, она, мол, основа основ и вообще возвышает.

Читать эти рассуждения будет смешно и гадко.

Читая Толкиена — 2: «Если б я имел коня…»

2008-10-30T12:09:00.002+02:00

«Он неутомим и быстр как ветер, ему уступают даже кони назгулов… — рассказывает Гэндальф о своём коне. — Легок его шаг и стремителен бег… когда Фродо добрался до Могильников, я уже пересек границу Хоббитании, а ведь мы отправились в путь одновременно — он из Норгорда, а я из Эдораса».

Известно, что из Норгорда Фродо вышел вечером 23 сентября, а в Пригорье прибыл вечером 29-го, следовательно, путь его к Могильникам, где он оказался накануне встречи с Арагорном, занял примерно 5 дней (чуть меньше, на самом деле, потому что в Могильники хоббиты попали до заката, но возьмём 5). Этого времени Гэндальфу хватило, чтобы доехать от Эдораса до границ Хоббитании.

Невероятной быстроты конь, не правда ли?

Однако внимание, вот Гэндальф доезжает до Норгорда и общается с отцом Сэма: «из его старческой болтовни я узнал, что Фродо уехал неделю назад». Мы же, в свою очередь, узнаём — уже из болтовни самого Гэндальфа, — что его конь преодолел расстояние от границ Хоббитании до Норгорда… ну, пусть за полтора дня, меньше никак, потому что «неделю назад» — это значит, что дело было уже 30 сентября, а границу Гэндальф пересёк до заката 28-го. Предполагать, что большую часть пути по Хоббитании Гэндальф передвигался медленнее, чем обычно, у нас нет оснований; следовательно, мы должны принять — исходя из времени, затраченного Гэндальфом на путь от Эдораса до Хоббитании (назовём этот путь Q и примем его за единицу), — что расстояние от границ Хоббитании до Норгорда равняется более чем трети Q. Какой, однако, хоббиты алчный народец: оттяпать себе такой кусок земли… Странно, что о них почти никто ничего не знает: государство-то у них, оказывается, немаленькое.

Но читаем дальше. Вот что рассказывает Гэндальф Совету Элронда, дополняя историю о своих злоключениях: «Подъехав к дому в Кроличьей Балке, я увидел, что он разгромлен и пуст, а на веранде валяется плащ Фродо». Дом в Кроличьей Балке — это дом, который купил Фродо для прикрытия своего отъезда из Норгорда. Этот дом разорили назгулы в ту ночь, когда хоббиты мирно спали в гостиной пригорянского трактира, оставив спальню, по совету Арагорна, на растерзание всё тем же назгулам. Это было с 29 на 30 сентября, то есть через шесть дней после начала пути.

30 сентября, как мы помним, Гэндальф был в Норгорде и при этом «долго расспрашивал садовника» Скромби. Не забудем, однако, что хоббиты — народ хозяйственный и аккуратный и бардак почём зря разводить не будут. Понятно, что вначале они наведут порядок в собственных домах, но, будьте покойны, в доме Фродо разруха тоже долго не продлится. Следовательно, в Кроличьей Балке Гэндальф никак не мог оказаться позже 1 октября. То есть, скорее всего, он оказался там даже раньше — ближе к вечеру 30-го. Поскольку он не терял времени на расспросы местных жителей, то у нас нет оснований задерживать его в Кроличьей Балке. Значит, предположим, что рано утром 1 октября он был уже в Пригорье. Выходит, что по Хоббитании он отмахал: 1/3 Q от границ до Норгорда и ещё примерно 1/5 Q от Норгорда до Пригорья. Приводим к общему знаменателю, суммируем, получаем 8/15 — больше половины Q. Возьмём, однако, для простоты расчётов половину (кстати, Гэндальфу эта фора, как мы увидим ниже, отнюдь не помешает) и условимся, что от границ до Норгорда у нас 2/6 Q, а от Норгорда до Пригорья — 1/6.

Оставим на время Гэндальфа, пусть его вихрем несёт легендарный роханский конь, а мы не торопясь отправимся за хоббитами.

Ровно двое суток заняла у хоббитов дорога от Норгорда до Кроличьей балки: они вышли вечером 23 сентября, вечером же 24-го встретили эльфов, а уже 25-го ужинали у Бирюка, который помог им добраться до переправы, где их и встретил Мерри. 26-го рано утром они отправились в Вековечный Лес и в разгар дня дошли до Старого Вяза, от которого опять-таки вечером их спас Бомбадил. 27 сентября они провели у Тома, однако и 28-го далеко не ушли: проснулись не слишком рано, собирались-прощались неспешно, а потом топали, считай, только до полудня. Думаю, что не будет большого вранья, если мы положим, что с 26 по 28 сентября включительно они шли один день. На рассвете 29 сентября Том Бомбадил вызволил хоббитов из склепа, после чего они провели в пути от полудня до Пригорья. Всего же чистого времени на проход по Хоббитании у них ушло 4 дня: 24, 25, 26-28 и 29 сентября (ещё немного они прошли вечером 23, но так как 25 заспались, а потом заплутали да и 29 поздно вышли, этим можно пренебречь).

Итак, 4 дня хоббиты топали от Норгорда до Пригорья, проходя каждый день примерно одинаковое расстояние, то есть 1/6 Q : 4.

Сведём концы. Гэндальф проходит 6/6 за 5 дней, а хоббиты — 1/6 за 4 дня. Вопрос: во сколько раз скорость хоббитов ниже скорости Гэндальфа? Для приличия положим, что и тот, и другие ехали по 10 часов в сутки. Тогда получается, что Гэндальф проходит 6/6 за 50 часов, а хоббиты — 1/6 за 40. Имеем: 1/6 пути Гэндальф проходит за 8,3 часа. Таким образом, пешеходная скорость хоббитов в группе у нас оказывается меньше скорости коня, соперничающего с ветром… всего-то в 4,8 раза.

Для сравнения: скаковая лошадь развивает на короткой дистанции скорость, превышающую 60 км/ч; средняя скорость передвижения обычной, ни в каком колене не роханской лошади галопом — 22 км/ч; средняя скорость пешехода-человека — 5 км/ч. При этом мы знаем, что хоббиты чертовски проворны, когда надо спрятаться, но ни о каких их особенных талантах по части скорости передвижения нам не известно. Таким образом, непонятно, то ли хоббиты ходят втрое быстрее людей, то ли стремительный конь Гэндальфа хорош только первые полтора километра, то ли в Средиземье ветра нестандартные. В любом случае математика — страшная сила.

Единственный же вариант, который может отринуть все эти предположения, апеллирует к недобросовестности самого Гэндальфа. Так, например, выехав из Эдораса 23 сентября, он мог свернуть в какую-нибудь очередную библиотеку или затусовать в компании каких-нибудь очень важных для дела ребят, вроде папаши Скромби. Я лично к этому не вижу никаких препятствий, поскольку, на мой взгляд, всё поведение Гэндальфа к тому и сводится, чтоб потерять как можно больше времени и шансов в самых неподходящих для этого местах. Но никаких прямых доказательств у меня в данном случае нет, и поэтому тут каждый может руководствоваться собственными предпочтениями и делать выбор по вкусу.

Что касается меня, то мне нравятся роханские лошади и не нравится Гэндальф Серый.

Кстати… расстояние от границы Хоббитании до Норгорда определено на основании слов Гэндальфа. На карте Средиземья местность выглядит вот так (кликабельно):

Изображение, конечно, не ахти, но различить надписи «Rohan» и «The Shir» труда не составит: первая чуть ниже центра карты, вторая — в северо-западном секторе, под надписью «Eriador». Для тех, кто незнаком со средиземской географией, поясняю: Эдорас, откуда держал путь Гэндальф, расположен в Рохане, а Шир — это Хоббитания и есть. Насколько расстояния, косвенно указанные Гэндальфом, соответствуют действительности, каждый может рассудить самостоятельно. Если кого-то не удовлетворит качество карты, то вот тут можно рассмотреть более удачный (хотя и значительно более тяжёлый) вариант. На нём пусть и неотчётливо, но видны как собственно Edoras, так и главные пункты передвижения хоббитов в первую неделю пути: Hobbitton, Brandywine bridge, Bree.

ЗЫ. Да, кстати… прошу прощения, если оскорбляю чьё-то эстетическое чувство, но перевод Муравьёва и Кистяковского я считаю самым приличным и поэтому читаю его. Цитаты, соответственно, берутся оттуда, и все имена собственные — ай, мамочки! — тоже. Заранее признаю себя неотёсанной деревенщиной и на этом вопрос о предпочтении переводов считаю закрытым раз навсегда.